Когда мы достигли канала, израильтяне уже оккупировали восточный берег. Аэродром в Исмаилии напоминал голубятню: значительную часть египетских военных самолётов подбили, они кружились и разлетались по причудливым траекториям, точно погибшие в бурю птицы. Мы не могли найти ни одного, который бы согласился нас взять. Он замкнулся в себе, взирал на окружающее широко распахнутыми глазами, потерял дар речи, проку от него не было никакого. Мне казалось, что всё происходит во сне, по сюжету которого у меня вдруг образовался прежде незнакомый брат-идиот, и теперь я его на себе таскаю.
Однако лишь в таком переполохе и смятении, как мне кажется, и было возможно выполнение моей задачи. Столько британцев вокруг Порт-Саида шастало или слонялось по нему, без дела, с полуофициальными и неофициальными заданиями, что наше появление прошло незамеченным. Мы блуждали в дыму и пыли известного своей вонючестью порта, как два грязных призрака, призраки в призрачном городе на отступавшей границе призрачной Империи. Под ногами постоянно хрустело битое стекло.
Мы проникли на старый нефтяной танкер, приписанный к отплывавшему восвояси флоту вторжения; этот последний не добился ничего, кроме, по всей видимости, окончательного падения Британской империи в Африке. Он стоял на верхней палубе танкера и молча смотрел, как удаляется город. Однажды он рассмеялся сухим весёлым смехом, и я подумал, что такой шум, верно, издают мёртвые, если верить Гомеру. Я поинтересовался причиной.
— Мне вспомнилось, как я в прошлый раз покидал Африку, — ответил он. — День был похож на этот. Очень похож. Такая же хорошая погода, такое же море. Но больше ничего общего. Ничего общего. — Он с улыбкой обернулся ко мне и поднял воображаемый фужер.
— Конец эры, — произнёс он.
Моя хроника начинает вырождаться в дневник. Этим утром я замечаю в «Таймс» упоминание о продаже единственного известного экземпляра «Розовой Гвианы» 1856 года, за сумму гораздо меньшую оценочной стоимости. И консорциум продавцов, и покупатели предпочли не разглашать своих имён. Перед моим мысленным оком эта заметка вспыхивает, словно молния.
Я понимаю, что теперь нет смысла полагать, будто эта история последняя, что бы я себе ни воображал, на что бы он ни надеялся тогда, в Африке. И вправду, какой резон ей быть последней даже в этой хронике? Какой резон миру, печальному миру, в котором она разворачивается, быть последним в череде всех прочих? Вовсе никакого, или, точнее, не больший, чем предварять их. Вероятно, это если и полезно, то лишь для повествовательных целей. Вероятно, мы, как и Бог, без нарратива себя не мыслим.
За годы после возвращения из Африки мы время от времени виделись; он не умер так скоро, как, нам обоим казалось, должен был. Он обычно сам меня искал, чтобы занять немного денег; он жил на пособие и на африканские сбережения, то есть достаточно скромно. Я поил его чаем и слушал рассказы. Он появлялся в условленном месте, всегда одетый в потрёпанное армейское пальто; оно ему не подходило, как и очки или вставные зубы, которые ему имплантировали в социальной клинике службы здравоохранения. Мне думалось, что он ужасно одинок. Я знаю, что так оно и было.
Мне помнится наша последняя встреча, в кафе «Лайонс» напротив Мраморной арки. Меня, конечно, уволили из министерства колоний, поскольку я себя дискредитировал; я устроился преподавателем на подготовительные курсы в Холборне, надеясь, что со временем подвернётся работа получше (не подвернулась; недавно я дослужился там до директора, за эти годы не изменилось ничего, кроме преобладающего цвета кожи студентов).
— Меня продолжает преследовать странное видение, — сказал он тогда. — Мне мерещатся члены общества вокруг большого стола в обеденном зале исполнительного комитета, но не такие, какими были в тот раз, а больше похожие на мисс Хэвишем, ну, помнишь, у Диккенса; ростбиф давно заветрился, серебро потемнело, шторы прогнили, а члены общества всё сидят в креслах, мёртвые или с ума сошедшие, вечерние костюмы в пыли, портвейн в бокалах высох. Хантингтон. Давенант. Временный президент.
Он помешивал сахар в чайной чашке (он любил ужасно сладкий чай, как, собственно, и я).