— Точно по графику, — заметил он, и Дэнис тоже улыбнулся; его позабавил комплимент железной дороге за эффективность. Мост Булавайо, самый длинный и высокий на линии Кейп-Каир, стремительной аркой взмывал над ущельем.
— Господи, вот это вид, — произнёс молодой человек. — Сесил Родс его построил, да?
— Нет, — сказал Дэнис. — Он его задумал, но не дожил до постройки. Гораздо проще было бы возвести мост несколькими милями выше по ущелью, но Родсу хотелось, чтобы проходящий поезд омывали брызги водопадов. Поэтому мост построили здесь.
Рёв водопадов сделался оглушителен и на диво разнообразен: в нём смешивались щелчки, удары и взрывы, но постоянство сохраняла басовая нота, сходная не так с шумом, как с вечно задерживаемым глубоким вздохом. И пока поезд с дымным фырчанием тащился по мосту, направляясь в Каир за тысячи миль от этого места, объекта долгих поисков столетней давности, истока Нила брызги действительно орошали состав, точно так, как и представлял себе Сесил Родс: сдуваемые ветром водяные занавеси с шипением разбивались о локомотив, капли стекали по оконным стёклам, радуга расцвечивала белый воздух. Молодые американцы вросли в кресла от изумления перед таким чудом, и даже у Дэниса настроение улучшилось.
В Хартуме он попрощался с молодожёнами, пожелав им всего наилучшего: они садились на рейс «Импайр-Эйрвейс» до Гибралтара, где должны были сделать пересадку на трансатлантический дирижабль домой. Дэнис, исполненный собственнической важности при обсуждении транспортного хозяйства Империи, заверил их, что оба рейса состоятся строго по графику и пройдут в условиях не менее комфортных, нежели путешествие в купейном вагоне, который они сейчас покидали, а в пути им будут подавать столь же изысканные блюда на белых скатертях с вышитой королевской эмблемой. Сам Дэнис направился в «Гранд-отель». Его поезд Суданских железных дорог до Каира отправлялся на следующее утро.
Приняв ванну в наклонной ёмкости, такой просторной, что в ней почти плавать получалось, Дэнис переоделся в вечерний костюм (заблаговременно разложенный для него на огромной кровати — для кого, в самом деле, строились эти исполинские пещерообразные номера? Для расы Китченеров?) и заказал столик на одного в грилевом зале, после чего направился в бар. Расправляя манжеты, он напомнил себе, что в Лондоне непременно нужно будет наведаться к портному. Бечуаналенд подсушил его юношеский жирок после колледжа, а тропики, казалось, придали сатиновым лацканам слабо-зелёный оттенок.
В баре было по-уютному людно: стоял час предобеденный, присутствовали мужчины различных занятий и несколько дам, слышался низкий разноголосый шепоток бесед. Некоторые мужчины носили белые вечерние костюмы — явно бизнесмены или туристы. Ещё меньше было тех, кто предпочёл шорты с чёрными туфлями и чулками. Этот стиль Дэнис находил исключительно забавным: такое ощущение, что портной допустил ужасную ошибку и сшил вечерний костюм по выкройкам одежды для походов в буш. Он заказал виски.
В африканских краалях ли, в своем ли бунгало с белёными стенами Дэнис редко задумывался об Империи, а если и выпадало задуматься о ней, то скорее на локальный, даже раздражительный лад: его донимали имперские тривиальности или препоны этикета, проржавевшие от дождей моторы и стопки плесневеющих в тропическом климате бумаг, которые Дэнис с молодыми коллегами обобщённо именовали Бременем Белого Человека. Казалось, прежде чем прочувствовать Империю, следует в некоторой мере отдалиться от её непосредственной реальности. И только здесь (под шелест вентиляторов, в окружении голосов, называвших места — Кандагар, Дурбан, Сингапур, Пенанг) уму его раскрыла себя Империя более великая, которой Дэнис никогда не обозревал, но в которой пребывал мыслями и чувствами с самого детства. Как странно, насколько удивительней (а не восхитительней или банальней), что маленькая страна его детства — изученный вдоль и поперёк уютный Вестминстер, холодная Трафальгарская площадь с её чёрными зонтиками, Лондон с его пропитанными угольным дымом обоями и бесконечными дымоходами — неустанно развёртывается в бескрайние жаркие просторы, целые субконтиненты, где никогда не дождит или никогда не перестаёт идти дождь, края, утопающие в роскошной растительности или скованные морями песчаными и каменными. Сынов своих лучших отправьте служить, или, во всяком случае, отправьте побольше сынов своих. Подумать только, как это странно, что естественные кандидаты в империи, наделённые колоссальными территориями, которые хоть сейчас бери и осваивай — Америка и Россия, — замкнулись в себе, забились в тесные (по мнению Дэниса, который никогда там не бывал) укрывища; складывается впечатление, что так пожелала сама Судьба. Непохоже, чтобы этою Судьбой надлежало гордиться, но и стыдиться её не пристало; лишь дивиться прихотливым поворотам убедительной внутренней логики.