Селифан осторожно прошёлся по длинному пустому коридору и отогнал, сколько мог, отвращение, которое вызывали у него грязные стены Дома. И он вспоминал о том, что ещё так недавно планировал больше никогда сюда не возвращаться...а работает здесь неделю уже. Селифан чувствовал, что привязывается к этому месту всё сильнее и сильнее. И мысль об этом приводила его в ужас. Каждый раз, когда он по какой-либо нужде заходил внутрь Дома, боялся за своё будущее, представлял её таким же, как это старое здание, полуразвалившееся, оставляющее лишь одно впечатление - опустошение души от всего, что было хорошего и плохого. Когда он выходил оттуда, его не волновало ничего. Всё, весь мир, казалось, теряет смысл существования. И он не понимал, почему же всё так происходит?
Селифан за всё время соей работы в Доме не видел ни одного жителя, выходящего хоть из одной какой-либо комнаты. Туда лишь приходили и уходили. И уходили всегда лишь те, кто заходил минут на сорок-пятьдесят, реже на пятнадцать или более продолжительное время два-три часа. Всё внутри казалось странным. Он всегда видел работающую уборщицу, запах пищи чувствовал каждый день на кухне (она находилась на первом этаже). И Селифан не понимал, для кого готовят и зачем? Ведь жителей, как таковых, казалось, не было. И он с ужасом догадывался, что, очень возможно, в каждой из комнат есть кто-то, кто хочет выйти оттуда и не может... но об этом Селифан думать не хотел. Гнал первые же попытки своей головы поразмышлять на эту тему.
Он решил, что и не будет пытаться "лезть не в своё дело", ведь так посоветовал ему Берн, приглашая на работу. И Селифан понимал рациональность своего желания прислушаться этому совету. Иначе он просто не смог бы охранять это здание. Не представлялось ему возможным преодолеть все свои негативные мысли и представления, с чем непременно стал ассоциироваться весь этот посёлок, не только его отдельное строение - Дом Берна. Но Селифан уже не удивлялся своему внезапно изменившемуся решению в отношении работы охранника здесь, считал это даже благоприятным обстоятельством. Он хотел, чтобы всё оказалось именно так, и ему хотелось работать на Берна. Он понял это, когда окончательно сообщил о своём решении. Селифан нуждался в поддержке, понимании и сочувствии. И Берн его давал. Селифан уже всерьёз взялся за то, чтобы заставить себя прекратить всё время подозревать Берна в обмане, корысти по отношению к нему. Теперь уже Селифан в последнее поверить не смог бы: жизнь оказалась не такой, какой он себе вообразил её. И это радовало Селифана ..,только думал он, что долго ему ещё придётся привыкать к нищенским домам этого посёлка, ужасным коридорам места его работы и к полусгнившим ограждениям частных владений(а таких было чрезвычайно много).
Селифан любил всё красивое, светлое, возвышающее мыслили и чувства до духовного совершенства. И если последнее не имеет место быть всецело, он предпочитал чувствовать хотя бы часть недостижимого идеала. Без неё жизнь представляется ему пустой и бесцельной - страшной.
Но он лишь ради Эммы взялся за работу охранника Дома. Хотел видеть её всегда рядом, поблизости или даже не очень, не так далеко, чтобы что-то могло воспрепятствовать ему хотя бы взглянуть на неё. И Берн обещал дать ему такую возможность. Селифан знал, что друг его не обманет. Желал верить в то, что они действительно друзья... и он ведь сдержал слово: нашёл Эмму. Это стало для него наибольшим утешеньем в этом глухом месте, особенно теперь, когда он уже почти сдался от поисков Эммы, искренне старался забыть её, хоть и понимал, что это почти неосуществимое желание.
Селифан как можно более бесшумно подошёл в угловую комнату, осторожно засунул ключ в замочную скважину и с особым трепетом сердца начал отворять дверь. Этот момент представлялся ему особенным, ведь долгожданное событие, наконец-то, осуществлялось в реальности. А ведь до этого он только мечтать мог о том, чтобы Эмма оказалась там, куда он может прийти и непременно беспрепятственно увидеть её, чтобы она уйти, убежать не смогла бы.., но Селифан не мечтал заточить её где-нибудь и держать там насильно. Он так думал до настоящего момента и даже теперь придерживался таких же гуманистических соображений. Ему не хотелось мучить её, лишать свободной воли. Он понимал, насколько это важно для человека иметь что-то своё и право - право в широком понимании этого слова. И всё же Селифан одновременно мечтал о другом: чтобы Эмма не смогла совершить ещё какое-либо безумие, заработать долги или войти в какую-либо опасную группу людей.
- Я долго искал тебя, - сказал Селифан, войдя, наконец, и присев рядом. - Почему ты сделала это, я же ведь просил?
Эмма была одета в тонкое полусинтетическое бельё, бледно фиолетовой окраски и едва ли прикрывающее ей бедра. Она лежала на животе, повернув голову влево к стене, а её неподвижный взгляд, казалось, был направлен на пол, но, может, она просто смотрела сквозь воздух, не видя ничего. Селифан не решался пригнуться к ней, посмотреть в глаза. Он так хотел этого, но зачем-то сдерживал себя. И даже не понимал, зачем делает это? Толи от стыда и сожаления, что она оказалось здесь, в заточении из-за него, была вынуждена почти целый месяц жить в бегах, толи ему просто страшно стало увидеть то, о чём говорили её глаза? Он чувствовал, что от них исходит что-то очень тяжёлое, невыносимое скорее для души, чем рассудка, и неприятное стороннему, безучастному наблюдателю. Но ведь он-то не был таким, чужим для неё, старался прочувствовать каждую долю её беспокойства или страха. Так было до того, как она пропала, и Селифан не сомневался в том, что и теперь ничего не изменилось. Он чувствовал ещё большую привязанность к ней. И уже не хотел избавиться от своих чувств как от слабости душевной, лишних забот и обязанностей, не боялся своей любви по отношению к Эмме. И он только укрепить старался свои чувства, какой бы Эмма ни была. Селифан решил, что это неважно, потому что если везти себя правильно, жить, как должно, тогда со всем можно справиться. Даже с её зависимостью. Он решил, что непременно вылечит её и теперь уже насильно. Берн обещал ему помощь в этом.
Эмма не отвечала, не поворачивалась лицом к нему, продолжала по-прежнему лежать мирно и безучастно ко всему. Селифан не знал, как реагировать дальше, на мгновение пришёл в замешательство. Он поговорить хотел, расспросить её о том, где и как она жила последние двадцать девять дней. А ведь когда он оставлял её взаперти, спящей в квартире, не догадывался, что такое произойти может, что она убежит. Ему тогда это сложно было осознать, а теперь уже он просто сожалел обо всем. Селифан искренне не хотел ей навредить... он вспоминал обо всём, о чём они говорили до её безмолвного исчезновения, хотел понять её теперешнее состоянии души. И Селифан мучился оттого, что не понимает её совсем, что никогда не знал её по-настоящему. Он заблуждался в объяснении почти каждого её поступка, начиная с самой первой их встречи более года назад.