Но его ничуть не смутило её угрюмое состояние духа, выражающееся через грустные глаза. Он поспешил оправдаться:
- Что? Я же ведь открыл окно.
Эмма не стала отвечать ему. Да и что она могла сказать в такой ситуации? Он и раньше открывал окно и очень часто, почти не закрывал его, хотя считал вентиляцию помещения безупречной - обеспечивающей достаточным количеством кислорода даже при постоянно закрытых окнах. Он твёрдо стоял на своём последнем утверждении, ибо в этом его убедил Берн, уверив, что все комнаты этого здания имеют хорошую вентиляцию с учётом недостаточно совершенных окон. Селифан и сам убеждался в этом, иногда позволяя себе по три-четыре дня не проветривать помещение. Так было особенно в первые две недели, когда Эмма ещё только начала проживать здесь. Он заходил к ней и чувствовал сквозняк - постоянно поступающий воздух через не единственное вентиляционное отверстие в комнате... но он согласился с тем, что этого не достаточно. Селифан не хотел обделять её ещё и кислородом тогда, когда мог обеспечивать её в достаточном для неё количестве. А ещё он хотел хоть в чём-то уступить ей.
- Оставить так или закрыть? - спросил Селифан, недовольный её молчанием. - Холодно?
- Нет.
- А то я ключи оставил... - объяснил Селифан несмотря на то, что она уже ответить успела ему. И имел он в виду дополнительные ключи, позволяющие открыть дверцу, как раз и представляющую собой железную решётку. Не открыв решетчатую дверь, было сложно открывать или закрывать окно. Заржавевший внешний вид решётки всегда вызывал у Эммы да и у самого Селифана одни неприятные ощущения. На Эмму даже страх нагонял.
- Отпусти меня, пожалуйста, позволь выйти... - в слезах попросила Эмма. Для Селифана это явилось неожиданностью. Он и предположить не мог, что ещё полминуты назад спокойная и невозмутимая Эмма вдруг может внезапно опять впасть в истерику. По её голосу он чувствовал, что всё к тому и идёт.
Селифан заметил такую закономерность, что всякий раз, когда он заводит речь о ключах и дверях, при первых же упоминаниях этих слов, она начинает нервничать. Он подумал, что это, видимо, оттого, что она очень тяжело переносит одиночество, а о ключе он заводит разговор лишь перед своим уходом. И так почти всегда.
- Я не могу, - уверенно сказал Селифан и хоть старался не выглядеть жестоким, выглядел таким. Его голос звучал жёстко и властно. А утверждение "не могу" скорее походило на "нет, не стану" или даже "не нужно этого делать". И Эмма знала, что именно последнее из перечисленных вариантов ответа как раз и господствует в его сознании, его желаниях. И она понимала уже, что не может перечить ему. И не только физически, но даже и словами. Продолжала себя заставлять это делать, но уже лишь стараясь надавить на жалость. Чувствовала, Селифан уже не знает, что значит жалость.
- Я не хочу, я тоже не могу... - всё так же плаксиво продолжала она жаловаться. Но Селифан не стал долго её слушать, поспешил перебить вопросом:
- А куда денешься?
Он знал, что если позволить говорить ей дальше в таком тоне, нервном и истеричном, неизвестно к чему всё это приведёт? Он решил, что сейчас лучше не давать ей свободы слова.
- Будешь жить так, как я хочу, - добавил он потом, так как она не ответила на его вопрос.
Сердце Эммы сжалось от страха перед будущим, она как будто бы не сомневалась в том, что всё именно так и будет. А она ведь знает уже, как Селифан хочет, чтобы она жила... и он заставляет её так жить уже более полу года. Эмма чувствовала, что действительно не в состоянии дольше терпеть такое существование, казалось ей, что либо она себя убьет в конце то концов, либо найдёт способ убить его или просто с ума сойдёт... последнему она предпочитала убийство - убийство ради облегчения души. Эмма придерживалась мнения, что никогда ни при каких обстоятельствах не стоит покушаться на свою собственную жизнь, не решившись отнять её у другого человека - своего врага, предателя или же мучителя. Причину убийства Эмма не считала существенной, главной в той идеологии, которую, как она считала, сама выдумала, важным является смелость и дозволение себе попробовать. И когда Эмма размышляла о совершении преступления во имя своего личного блага всегда во главу угла ставила право на попытку. И это значило, что нельзя подвергать себя незаслуженному или даже просто наказанию, не попробовав подвергнуть ему другого. "Себя всегда можно успеть наказать - думала она, - и даже если не желать, всё равно накажут, другие накажут, стражи порядка..." Поэтому лишь она продолжала терпеть унижения, подчиняться Селифану и жить. Но когда она начинала размышлять о таких вещах, мысли её, как правило, становились неразборчивыми, бессвязными, иногда даже казались ей самой бессмысленными. Те лекции, которые заставлял слушать Дементий, изменили её. Эмма чувствовала это, хоть и забыла многое из того, о чём там рассказывали. Но она помнила и не могла забыть то, чему её учили - умению "верно рассуждать". И всегда они старались убедить её, что это многогранное изречение и объяснять оно может очень разные понятия. Только для Эммы было важно лишь одно - её исключительное понимание этих слов. И смысл она их видела ещё в одном изречении, которое слышала на лекции: "крайнее всегда должно оставаться на потом". Она старалась следовать этому.
...
Спустя ещё один месяц.
Селифан находился в комнате Эммы. И у неё был как раз один из тех сложных и, в общем-то, достаточно частых моментов, когда она находилась в волнении. Селифан уже не имел представления, как избавить её от стресса? Он хотел это сделать, очень сильно, но не мог. Признавал свою вину. Он чувствовал бессилие перед сложившейся ситуацией, впрочем, как и она перед ним. Селифан не мог решиться поговорить с Берном, объяснить ему своё желание содержать Эмму в других условиях. И он смирился с тем, что это как бы невозможно. К тому же призывал Эмму.
Селифану надоели её просьбы, слёзы, истерики. Он устал и больше вообще не желал её слушать. Это его то раздражало, то просто отнимало настроение на весь день, если она вдруг с утра начинала ему жаловаться. Селифан больше всего не любил напоминание о своем бессилии. А почти любое её желание - это есть то, чего он не может сделать для неё. И хуже и труднее всего осознавать Селифану было то, что многое из того, о чём просит его Эмма, он хотел бы сделать. Это по началу он был против всему, сейчас всё было иначе... он очень хотел облегчить условия её существования, но уже не мог показывать ничего, кроме жестокости. Он привык быть грубым, продолжал быть таким.