Молодой паренек наклеивает на входную стеклянную дверь прокламацию Коммунистической партии Бангладеш. Она сразу же привлекает внимание корреспондентов. В ней говорится, что компартия, с 1954 г. находившаяся на нелегальном положении, выходит из подполья. Партия поддерживает «Авами лиг» в борьбе за свободу и национальную независимость. Коммунисты осуждают тактику террора и экстремизма, взятую на вооружение некоторыми организациями, выступают за единство действий всех национально-патриотических сил.
Ко мне подходит Шахидулла Кайсар.
— Видимо, это последний мирный день Дакки, — говорит он. — Я пришел специально предупредить, что пакистанская армия выступила. По телефону из Нараянгаджа наши товарищи сообщили, что комитеты «Авами лиг» и Национальной народной партии блокированы десантниками. Танкисты обстреляли общежития рабочих джутовых предприятий.
Буквально через несколько минут в холл врываются солдаты. Офицер подносит к губам портативный громкоговоритель и предлагает всем посторонним покинуть гостиницу, а иностранцам подняться к себе в номера. Солдаты начинают прикладами гнать к выходу посетителей, где уже стоят грузовики, крытые брезентом. Шахидулла Кайсар пожимает мне руку и скрывается за дверью, которая ведет в подсобные помещения. За ним устремляется солдат. На его пути появляется хрупкая бенгалка, книжный киоскер при гостинице. Солдат хватает ее за косу и волочит к грузовику. Размахивая прикладами, пиная ногами, солдаты отгоняют нас, журналистов, к лифту. Один из журналистов делает несколько снимков, когда солдаты избивают бенгальца-коридорного, у которого обнаружили эмблему «Авами лиг». Журналист пытается затеряться среди нас. Но его выталкивают, отнимают фотоаппарат и разбивают его об пол.
— Всем иностранным журналистам дается пять минут, чтобы подняться в номер. Будем применять силу, — гремит усиленный через портативный динамик голос офицера.
Холл опустел. На улице раздались артиллерийские залпы, взрывы далеких бомб, трескотня пулеметов. С пятого этажа гостиницы видно, как языки пламени взметнулись в старой части Дакки. В воздухе повисли осветительные ракеты.
Наступило утро. Телефонная связь с внешним миром прервана. Собравшись в кафе, журналисты слушают последние известия. Экстренное сообщение. Передается приказ Яхья-хана, объявляющий «Авами лиг» вне закона. В стране вводится чрезвычайное положение, устанавливается военная цензура на местную печать и телеграммы иностранных корреспондентов.
От одного пакистанского офицера узнаем, что Муджибур Рахман вместе с семьей находится под домашним арестом.
Не успели отзвучать мелодии гимна, которым обычно заканчивались приказы и речи Яхья-хана, как со стороны коридора, ведущего в плавательный бассейн, раздался шум. В окровавленной рубашке, с лицом, представлявшим кровавую маску, повторяя одну и ту же фразу по-английски: «Помогите, нас убивают», к журналистам бросился человек. Это был посыльный при гостинице, обычно отвозивший наши телеграммы на почту.
Но добежать ему до нас не удалось. Охранник дал ему подножку. Бенгальца схватили, вытащили на складской дворик, раздались выстрелы. Мы пошли выразить свой протест пакистанскому офицеру.
— Не суйтесь не в свое дело, господа, — отрезал он.
Да, если здесь, в присутствии иностранных корреспондентов, мог твориться такой произвол, что же происходило там, на улицах города, в старых кварталах Дакки, в учебных заведениях, которые были опорой «Авами лиг»?
Спасаясь от расправ, многие бенгальцы бросились искать защиты в дома и учреждения, занимаемые иностранными представительствами. Они нашли убежище у советских граждан, у граждан социалистических стран. Ворота открыли англичане и американцы. И лишь ворота и двери домов, где жили китайцы, оказались наглухо закрытыми. Около этих зданий валялись трупы расстрелянных бенгальцев.
Вместе с другими журналистами пытаюсь выйти из гостиницы. Но не тут-то было. Офицер говорит, что без специального разрешения командования никто не имеет права выйти на улицу.
Вдруг вижу через стеклянную стену гостиницы, как к подъезду подкатывает на «газике» Эдуард Колбенев с консулом Владимиром Камыниным. Мой старый знакомый Э. Колбенев некоторое время тому назад перешел на дипломатическую службу и приехал в Дакку по делам посольства. Он останавливает «газик» у обочины и проходит в холл. Усталое, воспаленное лицо. В эту ночь никто из сотрудников нашего консульства не сомкнул глаз. С наступлением дня наши дипломаты, хотя в городе шла перестрелка, стали объезжать дома, где жили советские специалисты, работники торгпредства, командированные, оказавшиеся в Дакке.