— Никто из советских граждан не пострадал, — говорил Эдуард. — Волнуемся за наших геологов, нефтяников, строителей Горазала и других ребят, находящихся вне Дакки. Связи с ними нет.
…Меня угнетает, что, находясь в центре событий, не могу передать в редакцию даже десятистрочной информации. Нас по-прежнему не выпускают.
— Связи все равно не получите, — говорит офицер. — По распоряжению командования ни телефона, ни телеграфа предоставлено не будет.
Собравшись в холле, обсуждаем создавшееся положение. Открывается дверь, и солдаты вталкивают двух человек в темно-синих кителях, которые обычно носят китайские дипломаты. Но это не китайцы. Это японские журналисты, прибегшие к трюку с переодеванием. Прибыв в Дакку несколько дней тому назад они, зная, что власти благосклонно относятся к китайцам, сшили себе такие же костюмы и побывали на маоистских сборищах, добыв немало интересной информации. В ночь, когда начались расправы, они находились у знакомого бизнесмена, работавшего в частной фирме. Утром стали бродить по городу, побывали даже в районе Даккского университета, стали очевидцами расправ. Кто-то из пакистанских офицеров решился спросить у них документы, и тут все выяснилось.
— Тише, — восклицает английский репортер Уинтон.
Сквозь треск помех из репродуктора раздается голос. Человек, называя себя бывшим майором пакистанской армии, сообщает на английском языке, что армия ведет операции против сторонников «Авами лиг» в Читтагонге. Патриоты оказали сопротивление. Ряд армейских подразделений, состоящих из бенгальцев, перешли на сторону «Авами лиг». Мы объявляем независимость Бангладеш, говорит диктор, призываем бороться против оккупантов, а также призываем все миролюбивые, демократические силы земного шара поддержать нас в справедливой борьбе за право на существование.
Передача из Читтагонга, оказавшегося в руках «Авами лиг», транслировалась позднее на английском, бенгали и урду индийскими радиостанциями, перехватившими это обращение.
К вечеру объявляют, что по приказу командования всех иностранных журналистов отправляют в Карачи. Офицер говорит, что армейская контрразведка располагает данными о том, что террористы из «Авами лиг» хотят умертвить корреспондентов, чтобы потом взвалить ответственность на правительство Пакистана.
— Это делается в ваших же интересах. Здесь мы не можем гарантировать вам безопасность.
Это, конечно, отговорка. Власти не желают иметь лишних свидетелей и хотят, чтобы о расправах как можно меньше знали за рубежом. Поэтому нас и выгоняют.
Ко мне обращается сержант:
— Я с чувством большой симпатии отношусь к Советскому Союзу, выписываю «Москау ньюс». Но поймите меня правильно. У меня семья осталась в Лахоре. Если вы укроетесь в своем консульстве, то меня отдадут под суд.
— Вы участвовали в операциях?
— Нет, часть, где я служу, несет охрану «Интерконтинентал» и зданий иностранных представительств.
— Прекратить разговоры, — бросает сержанту подошедший офицер.
Стемнело. К подъезду подается несколько автомашин. Нас рассаживают. Меня и Мазхар Али-хана в свою автомашину приглашает капитан-десантник. Туда же садится и корреспондент «Непсабадшаг» Джордж Кальмар.
Едем какими-то окраинами. Временами доносятся артиллерийская канонада, пулеметная стрельба. Взлетают осветительные ракеты.
— Это штурмуется общежитие Даккского университета, — поясняет капитан. — Отчаянно сопротивляются студенты…
По сторонам — сожженные дома. Едкая гарь заползает в горло. С идущих впереди двух бронемашин то и дело стреляют пулеметы. Это чтобы продемонстрировать, в какой, дескать, опасности находятся журналисты. Мазхар Али-хан подавлен:
— Я остановился в семье моего старого друга-панджабца, поселившегося здесь лет пять назад. В полночь в соседние дома, где жили бенгальцы, ворвались солдаты… Если останусь жив, напишу об этом.
Через год, когда пал военный режим, Мазхар Алихан на страницах газеты «Доон», которую он редактировал, рассказал читателям, что творили каратели Яхья-хана…
Аэропорт забит эвакуируемыми. Это семьи панджабцев и пуштунов, военнослужащих и чиновников правительственных служб. Нас проводят в зал ожидания. Вдруг из какой-то боковой двери появляются консул Владимир Камынин и советник посольства Василий Волков. Традиционное:
— Как дела?
— Жив-здоров!
Нас окружают журналисты. С нескрываемой злостью в голосе рейтеровский корреспондент Уинтон говорит: