— Подловато, конечно, — тихо проговорила она, — ради удобного местечка не побрезговали, кто за рулем.
— Да что вы, Людмила, — влюбленно глянул на нее Михаил, — нашли о чем беспокоиться, обыкновенно — транспорт!
— Вот так, Людочка, — вздохнул Никита, — театр, аплодисменты прекрасному, гармония, каждому свой выход — белому, черному. А потом белое и черное в одном транспорте.
— Заладили, транспорт, транспорт! — неожиданно резко вырвалось у Людмилы. Анатолия поразила переменчивость ее настроения, не было уже увлеченной девчонки, холодно и зло смотрела уязвленная женщина. — Кому нужны ваши словечки — транспорт… Привыкаем к паскудству, приживаемся, вот он, ваш транспорт.
— Успокойся, — стиснул руку жены Павел. — Не кипятись за чайным столом, не порть часок себе и людям.
— Она правильно сказала! — повысил голос Семен Терентьевич.
— А зачем ей зря тревожиться, — выпрямился Павел. — Людочке сейчас надо отдыхать, свободно дышать в садочке; молоко испортится, так что нам с ваших разговоров? Мне дети дороже.
Павел не выпускал рук Людмилы. Она уже успокоилась, заговорила с прежней восторженностью:
— А знаете, удивительно — Антон Павлович называл роль Лопахина центральной; «Если она не удастся, то значит и пьеса вся провалится…» Представляете — центральная! А на роль Раневской благословил Ольгу Леонардовну, доверил ей, только ей, больше никому. Доверил самому близкому человеку. Вы думали об этом? Лопахин — фигура. Любовь Андреевна — тревога, душевная мука… Комедия?
Гости говорили о последней телепередаче, были ею очень довольны — речь шла о неожиданном успехе любимой футбольной команды, проигравшей с минимальным счетом.
— Что-то Хомы Пантелеймоновича не видать, — забеспокоился Семен Терентьевич, оглядываясь по сторонам. — Как бы на левадку не завернул, обидно за человека.
— А я сейчас о Пантюшкине подумала, — обмолвилась Людмила.
— С чего бы это? — насторожился Семен Терентьевич.
— Не знаю… Бывает так, встретится в толпе неизвестная личность и напомнит кого-то.
— Ну, уж… Дрянь-человек, и вспоминать ни к чему в такой день.
— Суровый вы, строгий, Семен Терентьевич.
— Не суровый, а справедливый.
— А что тут справедливого — не вспоминать? — придрался Павел к словам отца. — Я тоже вспомнил. Вы про Хому, я про Ерему. Одно к одному, Хома к Пантюшкину, не так уж далеко.
— Эк, хватил, Хома пострадал, Пантюшкин обокрал.
— А если не сам крал, а запутали? Доказано?
— Запутали-запутали, не путанного не запутают.
— Семен Терентьевич, Павел говорит о том же, что и вы всегда говорили и чего требуете; разбираться по сути, до конца, — заволновалась Людмила. — Почему вы теперь против? Почему у вас с Павлом всегда… Ну, не всегда… Но часто… В одно думаете, а разговор… Несогласный разговор у вас.
— А почему ты, Людмила, Евдокии говоришь мама Евдокия, а мне Семен Терентьевич? Интересно! Начнем разбираться отчего, почему…
— Это она почтительно, отец, полным титулом, поскольку ты глава дома.
— Вы уж, почтительные, признательные…
Еще одно неосторожное слово…
Нелегко крепить крепкую семью.
Михайло Чуб вскочил из-за стола.
— Ты что? — оглянулся на него Семен Терентьевич.
— Товарищи! Господин Полох Эдуард Гаврилович к нам с букетом роз!
Эдуард Гаврилович неторопливо, торжественно шагал по аллее, высоко подняв цветы.
— Поздравляю, поздравляю, — подходил он к веранде, благожелательный, добрый сосед, земляк, старожил коренной, хранитель заветов. — Поздравляю с древним святым обычаем. Встречайте нас, я молодых привез, подкинул от самого Дворца.
Алексей и Ольга счастливые, возбужденные приятной дорогой, следовали за Эдуардом Гавриловичем.
Собрались в рощу — неизменное гулянье в дни семейных торжеств.
Эдуард Гаврилович задержал Ольгу «на пару слов», по его выражению. Вскоре отпустил ее, а сам остался в беседке, заявив, что ему необходимо посоветоваться с Евдокией Сергеевной и Матреной Васильевной о хозяйственных делах, поскольку пребывает в дому один на холостяцком положении, покинутый семейством.
— Чего Полох к тебе прицепился? — допытывался у Ольги Семен Терентьевич.
— Интересовался, где мы с Алексеем будем работать. Сказал, что у него имеется вакансия.
— У нас свои вакансии приготовлены, — буркнул Кудь.