Рядом с ними сжимают друг друга в объятиях Карл и его мать. Мать — в сером шелковом платье, на шее у нее та самая серебряная цепочка с крестом, которая попалась Карлу в руки, когда он, в поисках денег, рылся в кухонном шкафу. Цепочка эта сохранилась у нее еще со времен родительского дома, где жилось ей трудно и скучно и где она впервые познала тоску по свободе и по теплоте человеческих отношений. Стоящий перед ней молодой человек — дело ее рук. Это ее достижение. Сегодня у нее большой день. На ней темное платье, потому что всего четыре года, прошло после смерти Марихен. Она крепко обняла Карла, жениха-Карла. Плачет она мало, она горда, она, как рулевой его судьбы, чувствует себя твердо и уверенно. Волосы у нее совершенно седые, но пышные, черты лица четко высечены, но приятны, взгляд мужественный, и видно, что все, чем она обладает, далось ей нелегко.
Ее противник Карл слегка наклонился вперед, он чувствует на себе тяжесть ее рук, думает о своей застарелой, незабываемой, клокочущей в недрах его существа, ненависти к ней и о том, как она все же непостижимо, невероятно повернула его жизнь. Вот он и теперь уходит из материнского дома… но о прошлом говорить не стоит, все мы грешники. Выпустив друг друга из объятий, они стоят, держась за руки, лицо у нее затуманено слезами, голова опущена. «Да, — думает он, — немало всего было, теперь мир заключен». Затем он треплет по рукам и спине одиноко стоящего бледного молодого человека, рыхлого и расплывшегося. Молодой человек меланхолически созерцает торжественность минуты. Это — Эрих.
В просторном салоне, среди бела дня, сияет яркими огнями люстра, занавеси спущены, на голубом ковре толпятся болтливые свадебные гости; они доотказа нагружены поздравительными стихами, тостами, нотами для исполнения соло и дуэтом, остротами из свадебной газеты, их мучает голод. В центре высится черный бегемот, он пока не лопнул, на что очень надеются юные гости; еще пару лет он продержится.
Салон разделен на два лагеря — военный и штатский. Родня невесты представлена блестящей военщиной, обремененной женами и многочисленными детьми, среди которых особенно много долговязых дочек. Гражданский лагерь для военного словно не существует. Штатские явно принадлежат к низшему классу, это порода пресмыкающихся; маленькие и взрослые сыновья штатских не в силах оторвать глаз от важных военных дядей. Но вот из смежной комнаты, где ждут ближайшие родственники жениха и невесты, распахиваются обе половинки стеклянной двери, поп вперевалочку спешит туда, несколько ребят опережают его, протягивает навстречу жениху и невесте свои лапы и стоит так, пока жених и невеста не пожимают их, отводя тем самым опасности от голов невинных детей. Фисгармония ревет изо всех сил, близится апофеоз — переход к празднично убранному столу (а, кроме того, фисгармонии сейчас придется уступить место небольшому оркестру).
Об руку с женой хозяин дома открывает шествие, беспорядочная толпа гостей формируется в длинный хвост, и, смеясь и болтая, свадебное шествие движется из салона в таинственный полумрак столовой, где, подобно звездам, рассеянным на небесах, мерцают свечи на огромном овале стола, среди цветов, бокалов, тарелок, салфеток, они горят и на стенах, между буфетом и картинами, и в люстре, спускающейся с гладкого белого потолка.
Между дядей и теткой сидят жених и невеста, родители их и брат занимают середину стола; с обоих концов, где разместилась молодежь, несется поток веселья. Какая бы судьба ни была у них в прошлом и ни ожидала их в будущем, новобрачные, их родители и родственники чувствуют себя в это мгновение свободными от ее тисков и воздают земле земное: они едят, пьют, слушают музыку, смеются. Позже Карл и Юлия, под шумное веселье всего общества, протанцуют сольной парой на блестящем паркете салона, а в шесть часов вечера их будет ждать дядин автомобиль, который отвезет их в отель, где они переоденутся, а затем — на вокзал, откуда они отправятся в свадебное путешествие.
Семья лепит человека
Кто сравнил бы теперь дядю с тех, каким он был пятнадцать лет тому назад, тот, несмотря на дядин хорошо сшитый фрак, увидел бы, что произошло: дядя как бы истаял. Из крепкого, сварливого пятидесятилетнего мужчины он превратился в сморщенного, дрожащего шестидесятилетнего старика, с тяжелыми складками на лице, с желваками, идущими от носа к углам губ, с изжелта-бледным цветом лица. Вся его фигура, щеки, неспокойные взгляды из-под сползающего пенсне говорят о том, как много жизни ушло из него за это время.