— Так как тебе живется холостяком, Артур? Рекомендуешь?
Сперва они думали, что Танассис не ответит. Он по-прежнему смотрел в темноту двора. Но он повернулся, прислонился к стенке веранды и уныло улыбнулся Сотирису:
— Одиноко. Очень одиноко… — Он пыхнул сигаретой. — Хотя я завел себе любовницу. Она филиппинка. Антуанетта. Славная женщина.
Манолис был шокирован. И позавидовал другу. Жестокий ты, Господи, жестокий. Мне суждено вечно завидовать этому человеку.
— Сколько ей? — Сотирис с сомнением смотрел на Танассиса.
— Сорок восемь. — Танассис громко рассмеялся, довольный тем, что удивил и смутил своих друзей. — Я с ней не живу, конечно, иначе дети отправили бы меня в психушку. — Неожиданно в его голосе послышалась горечь. — Не потому что их заботит мое душевное здоровье. Они испугались бы, что ей достанутся мои деньги. — Он затушил окурок о дерево и швырнул его, подбросив высоко, куда-то вдаль. Окурок приземлился у соседского забора. — Им не о чем беспокоиться. В завещании о ней ни слова.
— И давно ты с ней? — тихо, почти шепотом спросил Манолис.
— Десять лет. Она — хорошая женщина, клянусь. У нее своих двое. Сын уже мужчина. Дочери в этом году исполняется восемнадцать. Хорошие ребята. Нормальные. Не врачи, не адвокаты, не придурки, как наши избалованные дети. Просто нормальные. Работящие, порядочные. Честно говоря, я с удовольствием завещал бы им свои деньги. Они их больше заслуживают.
Сотирис предостерегающе положил руку на плечо Танассиса:
— Артур, послушай меня. Ты не вправе оставить своих детей без наследства. Они — твоя кровь.
Танассис стряхнул с себя его руку:
— А то я сам не понимаю! — Он выбил из пачки еще одну сигарету, снова закурил. Выпустил дым и продолжал: — Я открыл счет на Антуанетту, время от времени подкладываю туда деньги. Мои дети не знают. И не узнают, когда я умру. Все равно им достанутся все мои сбережения, достанется мой дом. Они не бедствуют. Как и все наши дети, они будут обеспечены. Им не приходится трудиться в поте лица, но без средств к существованию они не останутся.
Что на это скажешь? — думал Манолис. Он поморщился. Резкий запах табака бил в нос. Что тут скажешь? Он прав на все сто.
Сотирис докурил сигарету и перегнулся через стенку веранды. Потом повернулся к ним:
— Артур, пожалуй, ты единственный из нас, из тех, кто еще остался, до сих пор не упускаешь возможности заняться сексом. Будь я на твоем месте, я не стал бы жаловаться.
Все трое расхохотались.
Танассис внезапно стал серьезным:
— Когда мы последний раз вот так вот с вами общались? Сволочи вы, черти проклятые. Когда — я вас спрашиваю? Почему? Почему мы разбежались?
— Жизнь так сложилась.
— Почему жизнь так сложилась, Сотири?
— Сложилась, и все.
— Это не ответ.
— Мы просто обленились. Заелись и обленились. Вот тебе и весь сказ.
— Так и есть, Танасси, — ухмыльнулся Сотирис. — Маноли всегда был философ. У него на все есть своя теория.
Танассис улыбался:
— Ты прав, Маноли. Мы раздобрели, стали тяжелы на подъем.
Он обнял старого друга, повесил руку ему на шею. Манолис ощутил тяжесть, массивность его тела. Нет, Танассис еще не ослаб. Скоро начнет слабеть, но пока еще крепкий.
— Ты был философ. Ты да еще Димитри Портокалиу. Вас невозможно было заткнуть.
Рука Танассиса сдавливала ему шею. Манолис сбросил ее. Казалось, голова будто ватой набита. Как мог он забыть Димитри? Как могла память так жестоко его подвести? Были Танассис, Сотирис и Тимиос. И еще Димитри. В кофейне, на танцах, на свадьбах, на крестинах. В борделе. В тот вечер они пошли туда впятером. Конечно, их было пятеро. Димитри и Манолис приплыли в Австралию на одном корабле и по прибытии в Мельбурн поселились вместе. Кажется, это было в 1961-м. Они жили в одной комнате на Скотчмер-стрит, в доме немолодой вдовой польки с выпирающими зубами. Красотой она не отличалась, но имела облалденную фигуру, и была блондинкой, настоящей блондинкой. Они оба с ней спали. Димитри, маленький, смешной, с двумя классами образования и поверхностным знанием французского, имел тонкие усики, которые он подбривал утром и вечером. Он стал механиком. Для работы на заводе он был слишком тщедушен. Не его ли однажды чуть не раздавила машина на заводе «ДМХ»[111]? Они тогда все жутко перепугались. Где, черт возьми, сейчас Димитри? Манолис содрогнулся. Оперся о стену. Только что на него дыхнула черная смерть.