Первые полгода после родов она продолжала посещать занятия йогой. Ей хотелось регулярно встречаться с Анук и Айшей, хотелось спать, пить, принимать наркотики, заниматься сексом, хотелось быть молодой. Она не хотела быть матерью. У нее было такое чувство, что она раздвоилась, что она больше не Рози, а некая злобная тварь, не способная любить дитя, которое она произвела на свет. Будь ее воля, она вообще не вспоминала бы о нем — так сильно она его ненавидела. Она даже не могла назвать его по имени. Она не доверяла ему, боялась его. Должно быть, тогда она тронулась рассудком, сошла с ума. Ее постоянно сотрясали безудержные рыдания, она представляла, как топит его в ванне, как сворачивает ему шею.
Безумие продолжалось полгода, и за все это время она никому и словом не обмолвилась о своих переживаниях — ни мужу, ни Айше, ни обществу матерей, ни своим родным, ни единой живой душе. Не смела. Она улыбалась и делала вид, будто обожает свое дитя. И вот однажды утром она отчаянно пыталась переделать все дела, чтобы пойти на занятия йогой. Ребенок плакал, вопил без умолку. Кормление, убаюкивание, брань — ничто не помогало: чудовищный ор не прекращался. И вдруг ею овладело странное спокойствие. Пусть кричит. Она оставит его дома, в маленькой дрянной однокомнатной коробке, которую они снимали в Ричмонде. Она оставит его одного, и пусть он хоть весь криком изойдет, ей плевать. Она остановилась у выхода — в руке ключи, на плече — спортивная сумка. Сейчас она выйдет из дома, сядет в машину и уедет. А этот выродок пусть воет, пусть надрывается, пока не сдохнет. Пока не задохнется от собственного крика.
Она открыла дверь и выглянула на улицу. Стояло лето. День был солнечный и безветренный. Вокруг ни души. Минут десять с сумкой через плечо она, сжимая в кулаке ключи, топталась в дверях и смотрела на улицу. Ты не свободна, сказала она себе. Если хочешь это пережить, если не хочешь угробить себя или своего ребенка, нужно понять, что ты себе не принадлежишь. Отныне, до тех пор пока он не уйдет от тебя, твоя жизнь не имеет значения, на главном месте — он. И тогда она шагнула назад в дом, захлопнула дверь. Отгородилась от улицы, от внешнего мира. Она взяла на руки плачущего малыша и крепко прижала его к себе. Хьюго, Хьюго, не плачь, шептала она. Все будет хорошо. Я с тобой.
Он стал средоточием ее жизни, центром ее вселенной, завладел ее телом. Она потерялась в нем. Так она освободилась от безумия. Нет, боль тогда не отпустила. Словно, когда она рожала Хьюго в нечеловеческих муках, в нее вошла неизбывная печаль. Он сломал ее, разбил вдребезги ее девическое «я». Постепенно, хоть и с большим трудом, ей удалось собрать осколки в единое целое. Теперь ее меланхолия проявлялась лишь тогда, когда с ней не было рядом Хьюго или Гэри, когда она оставалась одна. Ибо в те первые месяцы после рождения Хьюго Гэри был сама доброта. Он нянчился с ней, утешал ее, превозносил, обнимал. Он ее спас. Особенно теплыми отношения между ней и Гэри бывали, когда они проводили время вместе, отгородившись от внешней среды. Без Гэри, без своего ребенка она больше не смогла бы существовать в этом мире.
В ту ночь ей снился Цюи. Она видела его так отчетливо, что потом еще несколько дней ясно представляла себе его черты, весь его образ. Жесткие сухие ладони, сильные руки, настороженность и порой упрек в его угольно-черных глазах, прохладная гладкая кожа. Сам сон в сознании запечатлелся расплывчато, к утру почти полностью забылся. По пробуждении она помнила лишь отдельные обрывки. Вот они ужинают в ресторане где-то высоко над гаванью Гонконга, на столе еды почему-то нет. Вот он сношается с ней — это происходит гораздо позже во сне — как животное, непристойно. Эта картина вполне соответствовала тому, как они в реальности занимались сексом: он вел себя как животное, непристойно. Когда она проснулась, у нее было такое чувство, будто ее вымарали в нечистотах. Такое чувство он часто в ней пробуждал. Рядом, свернувшись клубочком, спал Хьюго. Гэри храпел. Осторожно, стараясь не разбудить мужа и сына, она выбралась из постели. Нагая, прошла в ванную и встала перед зеркалом. Кожа у нее все еще была белая, чистая, кожа молодой женщины. Только груди выдавали ее возраст. Они значительно пополнели с тех пор, как она встречалась с Цюи, обвисли, на коже выделялись безобразные полосы — следы растяжек. Господи, Рози, урезонила она себя, тебе тогда было восемнадцать. Из зеркала на нее смотрела другая женщина. Когда-то ей было восемнадцать.
— На днях мне приснился мой первый любовник.
— Любовник, — протянула Шамира игривым поддразнивающим тоном. — Слово-то какое!