Он видел, как фургон остановился, как люди в масках вытаскивали пассажиров и тяжелый сундук. Глаза его сузились, а руки до боли сжали кожаные вожжи, когда он увидел женщину, спускавшуюся из фургона, увидел ее связанные руки и ссору двух мужчин. Это была Ганна.
Он узнал бы всюду и всегда ее хрупкую фигурку и медные волосы.
— Черт возьми!
Услышав спор между бандитами и Эдвардом Муллэном, Ганна оторвалась от созерцания вершин. Она слышала брань Ропера, его резкие слова и злобные возражения Муллэна.
— Там ничего нет, кроме бумаг, Муллэн! И из-за этого мы рисковали головой?
— Это акции и облигации! Плюммеру они нужны…
— Черт возьми, Плюммеру! Я чертовски устал от Генри Плюммера и от его капризов! — Наклонившись к тяжелому сундуку, Ропер вынул оттуда бумаги. — На это можно жить? Их можно тратить, Муллэн?
— Да, если знать как! Шерифу Плюммеру нужны эти бумаги, и он нанял меня привезти их ему, что я собирался сделать.
— Я могу изменить твои планы, — сказал Ропер, безжизненно тихим голосом, его ладонь беззаботно легла на кобуру.
Ганна с ужасом наблюдала за ними. Муллэн побелел, его глаза уставились на Ропера, и он отступил.
Стилман подошел вплотную к разъяренному бандиту и успокаивающе сказал:
— Эй, Лэйн, не все ли нам равно, что делать для Плюммера? Не все ли равно, за что получать деньги! И помолчи. У нас два свидетеля…
Усмехнувшись, Ропер огрызнулся:
— Нет, у вас три свидетеля, и я с радостью позабочусь о них!
Лэйн Ропер в тихой ярости пристрелил Эдварда Муллэна и толстого Чессмана. Пораженная молниеносностью его действий, Ганна даже не успела вскрикнуть и запротестовать против такой бесчеловечности. Протест выразил только Труэтт — своим пистолетом.
Пристрелив двух мужчин, Ропер повернулся к Ганне. Труэтт мгновенно встал между ними, поднял пистолет и предупредил:
— Не делай этого, Ропер, — были его единственные слова, но и их было достаточно.
Ропер медленно удалился, сопровождаемый проклятиями Ната Стилмана. Труэтт повернулся к Ганне:
— Я не позволю сделать вам больно, — пообещал он, видя ее бескровные губы и обезумевшие от страха глаза.
Проглотив огромный ком в горле, Ганна кивнула.
Ночь медленно ложилась, пурпурные тени окутывали землю.
Ганна ехала на коне за спиной Труэтта, который сделал все возможное, чтобы создать ей хоть какой-то комфорт, что было очень сложной задачей.
Стилман и Ропер ехали впереди них. Металлический ящик, привязанный к лошади Стилмана, раскачивался из стороны в сторону. Друг за другом пробирались они по узкой колее в густом лесу.
Лэйн Ропер постоянно был начеку, поджидая того момента, когда Труэтт отвернется и потеряет бдительность. Тогда Ропер ее пристрелит. Ганна прочитала это в его злом взгляде и свирепой улыбке. И это напугало ее, превратив тело в желе. В животе у нее все переворачивалось от страха, и она обеими руками держалась за Хола Труэтта.
Последний месяц научил ее покорности и терпению. И она выжила. Она пережила смерть отца, ужасающий полет в компании с человеком, смягчившим ее падение, затем призыв этого же человека к любви. Физической любви, поправила себя Ганна. Физическая любовь, видимо, была прямой противоположностью эмоциональной любви. «Она ничем не связывает», — определила для себя Ганна, к своему большому сожалению, и решила, что выдержит все, что выпадет на ее долю.
«Мученица, — размышляла Ганна, — мученица обстоятельств. И как я могла когда-то думать, что жизнь в Джубайле нудная и однообразная? Теперь она оборвалась». И Ганна поклялась никогда больше не хотеть всплесков в своей жизни. Джошуа ограждал ее от подобных желаний, но она была слишком глупа, чтобы слушать отца.
Всадники спустились по глинистому берегу и вошли в ледяную воду. Вода дошла до икр, залилась в ботинки. Ноги сразу же заныли от холода. У Ганны зуб на зуб не попадал, и она вспомнила о шерстяной шали в маленьком сундучке.
— С вами все в порядке? — полуобернулся Труэтт.
Она кивнула ему, так как не могла говорить, а про себя подумала: «Нет, мне плохо! Я промокла и замерзла, и голодная, и перепуганная до смерти! Но Хол Труэтт в такой сложной ситуации делает для меня все возможное. Я должна прочитать благодарственную молитву за его вмешательство в мою жизнь».
Но почему-то у Ганны никак не подбирались слова. Сейчас она была в растерянности и не в состоянии думать о таких молитвах. Бог, кажется, отдалился — более чем отдалился: он стал недосягаем, как никогда. Она понимала, что ее вера проходит испытание, однако перед лицом опасности такая проверка казалась неуместной. О чем она раньше не догадывалась, так это о том, насколько она хочет жить, что как сильно ее стремление выжить. Это занимало все ее мысли.