Любовь. Как много странного и непонятного заключено в этом слове! Лю-бовь. Это волшебный звук — как легкий вздох, как шепот ветерка. Любовь. Казалось, всего лишь простое сочетание букв из алфавита. О, как она хотела, чтобы ее любовь шептала ей на ухо, перебирала ее волосы, напевала и живительным бальзамом разливалась по всему телу. Она хотела слышать слова любви и ощущать их каждой своей клеточкой. Закрыв глаза от внезапной боли, она вдыхала упоительный нектар утреннего воздуха и запах земли.
Ганна подтянула колени к груди. Локоны, пропахшие дымом, упали ей на лицо. Нежный ветерок доносил в пещеру аромат просыпающихся цветов. Это напомнило ей Сент-Луис, дом и тетушку Энни, и ее отполированную до блеска мебель. Она расходовала немалое количество лимонного сока и «бивакса», и наградой были зеркальный глянец и приятный запах, не исчезавший много часов. А теперь она здесь, в центре Айдахо, с камнями вместо мебели и с без сознания лежащим охотником за вознаграждениями. Она представила скромную гостиную и кружевные занавески. «Но к чему эти воспоминания? — удивилась она сама себе. — Зачем терзать себя, и без того уже измученную бесполезными фантазиями?» Ганна склонилась над своим пациентом и вернулась к слишком страшной реальности: Крид Браттон может не выжить после проведенной ею операции. Почему она занялась учительством, а не врачеванием? Нет, Крид не может умереть, просто не имеет права!
Резко поднявшись, Ганна поставила пустую кружку на камень и поправила свои юбки. Праздность рук способствовала праздности мыслей…
И Ганна занялась работой. Ее первой задачей было убрать тела бандитов подальше от пещеры. Она оттащила на одеялах Стилмана и Ропера под выступ скалы. Ей было очень тяжело. В какой-то момент даже показалось, что Стилман сопротивляется, когда его тело зацепилось за корягу. Ее всю передернуло. Он до сих пор выглядел… как живой. «Нет, он умер, — яростно твердила себе Ганна, — он заслужил смерть. Он без всякого угрызения совести убил Хола Труэтта!»
Ганна осторожно вынула пистолет из руки Труэтта и отложила в сторону. Она взглянула на его мальчишеское лицо и нежно провела рукой по нему. Мальчик-бандит заслуживал большего, чем открытая могила. Ганна бережно обернула его в несколько одеял, под высокой сосной вырыла яму. Из двух веток и полоски кожи она сделала крест и вставила его в изголовье между камней, которыми завалила могилу. Она попыталась вспомнить стихи из Библии, но сейчас они показались банальными и глупыми — слова о загробном мире и любви Бога, который, ей казалось, просто отвернулся…
Ганна встала на колени, наклонилась и сложила руки для молитвы. Подыскивая слова, она прошептала:
— Вернись, о Боже, наполни мою душу! Спаси меня из сострадания ко мне! Потому что в смерти нет места для памяти о тебе: лежа в могиле, кто скажет тебе «благодарю»?
Слова улетали в густой лес, наполненный щебетанием птиц и шелестом листвы. Эти слова были произнесены не только для Хола Труэтта, но и для нее самой. Она еще долго стояла на коленях, собираясь с мужеством, чтобы идти дальше. В какой-то момент ей это показалось пустой затеей. Дальше? Зачем? Чтобы на нее свалилось еще какое-нибудь бедствие? «Зачем, зачем, зачем?» — отзывалось в ее голове, перекрикивая птичьи голоса и шепот ветра.
Но Ганна не привыкла сдаваться, без борьбы уступать даже неизбежному. И, простившись с юношей, погибшим, защищая ее, она встала и вернулась в пещеру к Криду.
Следующие несколько часов она собирала корм для лошадей, и снова, и снова смачивала лицо Крида, и меняла на лбу мокрые тряпки, вливала живительный напиток ему в рот и проверяла повязки, которые, несмотря ни на что, очень быстро пропитывались кровью. И она постоянно меняла их, кипятила и развешивала сушиться. Но рана не переставала кровоточить.
Устало откинув с лица волосы, Ганна поднялась с одеял и вдруг поняла, что в своих попытках спасти Крида совершенно забыла о еде. Ей показалось сложным сейчас готовить бобы, и она стала жевать кусок жесткого вяленого мяса. Мясо было невкусным, но Ганна убеждала себя, что оно поможет набраться новых сил. Это была ее вторая ночь в пещере.
Теперь ей ничего не оставалось — кроме ожидания. Ганна снова села рядом с Кридом. Он спал, но беспокойно. Она сменила тряпку на его горячем лбу. Сейчас, вот так лежа на одеялах, он был таким непосредственным, таким беззащитным. С нежностью Ганна коснулась пальцами его лица, и ее сердце заныло от невыплаканных слез. Она хотела помолиться, но нужные слова не приходили. Ее соломинка, за которую она всегда так держалась, ускользала от нее.