Звякая тремя автоматами, которые держал за ремни в широкой ладони, в траншею свалился Подкользин.
— Вот, возьми, — сказал он, протягивая Демидову «шмайссер».
Затем засунул руку за пазуху, достал оттуда два рожка и тоже отдал их командиру. Вытер рукавом измазанной в земле гимнастерки лоб и направился к Коваленку. Тот взял автомат, покрутил его, словно видел первый раз, перед глазами и положил около ног. Подкользин достал из-за пазухи еще два рожка и тоже протянул их Коваленку.
Немцы перестали стрелять, под прикрытием броневика они откатились назад, захватив с собой убитых или раненых. Подкользин даже поднялся на цыпочки, провожая их взглядом. Впервые за это длинное утро в траншее можно было стоять, не боясь выстрелов.
— Ну что, командир, может, переведем дух? — сказал Подкользин, глядя на Демидова. Глаза его хитровато блестели.
— Кому отдыхать, а кому готовиться к новому бою, — сухо ответил Демидов. — Ты думаешь, они на этом остановятся?
— Да хрен с ними, с немцами, — сказал Подкользин. — Нам о себе думать надо.
Он снова засунул руку за пазуху и достал оттуда фляжку. Побулькал ей около уха, но фляжка не издала ни одного звука.
— Полная, — удовлетворенно сказал Подкользин, отвинтил пробку и, зажмурившись, понюхал. — Чуть было не прозевал. Уже отползать стал, когда увидел ее под одним немцем. Они, видать, пьяные в атаку шли.
Подкользин отпил из фляжки небольшой глоток, чмокнул и, облизав губы, утвердительно произнес:
— Ром! — Затем протянул фляжку Демидову: — Пей!
Тот понюхал ром и сказал Коваленку, чтобы сходил в блиндаж к Сукачеву, проверил, как у него дела, а заодно принес закуски.
— У этого куркуля хлеба с салом полный вещмешок, — сказал Демидов.
— Может, и его позвать? — спросил Коваленок.
— Пусть у пулемета сидит. Мы ему во фляжке оставим.
Утро окончательно разведрилось. Тонкие, легкие, словно перышки, облака бесследно растворились в небе. Из-за ракитника, росшего на другой стороне реки, выскользнули первые, осторожные лучики солнца, начавшие несмело ощупывать землю. Роса на траве вспыхнула, озаряя перламутровой радугой пространство между траншеей и ведущей к мосту дорогой. И если бы не дальний бой, гремевший на передовой, новому, светлому дню можно было только улыбаться.
Коваленок принес из блиндажа полбулки хлеба и кусок сала. Демидов постелил плащ-палатку и, достав большой складной нож, порезал им на куски и хлеб, и сало. Подкользин передал ему фляжку. Демидов открутил пробку, несколько мгновений молча подержал фляжку в руке, затем запрокинул голову и, громко булькая, отпил пару хороших глотков. Подкользин тут же протянул ему хлеб с салом. Демидов передал фляжку Коваленку. Тот, прежде чем сделать глоток, понюхал сало, зажмурился и, покачав головой, сказал:
— У нас в деревне, когда кололи свинью, столько всякого добра из нее делали. И колбаски, и зельц, а уж сало копченое — во всей Беларуси такого не было. — Он положил сало на плащ-палатку, повернулся к Демидову и спросил: — Как думаешь, прорвутся наши к мосту?
— Почему ты об этом спрашиваешь? — насторожился Демидов. Ему показалось, что в голосе Коваленка звучала непривычная нотка.
— Если не прорвутся, на кой хрен нам его удерживать? Может, уйти, пока еще есть возможность?
Демидов понял, что Коваленок не зря терзается сомнениями. Если наши не прорвутся к мосту, его ни за что не удержать. Слишком уж неравны силы. Демидов не понимал, почему немцы до сих пор атакуют их только с одной стороны. Почему никто не приходит им на помощь с другого берега реки? Ведь там находятся все их резервы. Может, они, боясь наказания, не сообщили руководству о том, что мост захвачен русскими? Надеются сами, причем в самое ближайшее время, восстановить положение? Первый раз атака не удалась, и они готовят сейчас вторую? Однако делиться своими размышлениями с разведчиками Демидов не стал. Они и без него прекрасно разбираются в ситуации.
— Куда ты сейчас уйдешь? — рассмеялся Демидов, и смех его был совершенно искренним. — Ведь кроме этих дзотов и траншей, — Демидов обвел пространство рукой, — мухе спрятаться негде.