– Чем могу помочь? – уже по-русски спросил собеседник.
– Я понимаю, что сейчас раннее утро, но Рене Шометт ожидает моего звонка. Это очень срочно.
– Один момент, месье.
– Шометт слушает, – вскоре сонным голосом ответил Рене.
– Рене, это я. Эта линия безопасна?
– Да. Я ждал твоего звонка, но не настолько рано.
– У меня очень мало времени.
Он рассказал Рене о визите Робеспьерра и о человеке, которого он оглушил и который, по его мнению, был личным охранником незваного гостя. Затем поведал о недавней ночной встрече в аэропорту, о своем бегстве и о том, как он проследил за Робеспьерром до американского посольства.
– До американского посольства? – задумчиво переспросил Рене. – А вот этого, боюсь, я не понимаю.
– Ничего, какие ваши годы! – Алексей был удивлен тем, как быстро Алекс усвоил все его идиомы и выражения. Он добавил: – Ничего не рассказывай обо всем этом Карлу Ротштейну.
– А почему?
– Потому что происходит нечто такое, о чем знают лишь несколько человек, и я не уверен, что он один из них. – «Впрочем, – подумал Алекс, – он и вряд ли когда-нибудь об этом узнает». – Я свяжусь с ним, когда сочту нужным. А тем временем я хотел бы, чтобы ты съездил в камеру хранения и в бар аэропорта «Шереметьево-1».
– В бар?…
– Пошарь под третьим столиком от стойки бара, у окна. – Он рассказал Рене о приклеенном изолентой ключе, назвал номер ячейки в камере хранения. – Отвези пистолет и пояс с деньгами в Петербург, в отель «Европа», только не в номер Елены. Я уже забронировал там номер и на себя. Воспользуйся своим удостоверением сотрудника «Сюрте», чтобы не иметь проблем из-за пистолета с охраной аэропорта.
– Когда?
– Послезавтра.
– Почему так поздно?
– Потому что обратно я поеду поездом. Вполне возможно, что аэропорт под наблюдением – даже сейчас, когда я говорю. Из Петербурга я собираюсь нанести визит на дачу Румянцева. – Он рассказал Рене о досье, предназначенном французскому посольству. – В тексте есть кое-какие сведения о Светлане Нармоновой, это секретарша Румянцева. Хочу, чтобы ты позвонил ей.
– Зачем?
– Она поможет нам, хотя и сама не знает об этом. А сказать ей нужно вот что…
Шометт страшно устал, чувствовал себя совершенно разбитым. Не помогли даже пять часов сна в посольстве, где он сейчас сидел за своим столом. Вчерашние события полностью лишили его каких-либо эмоций и энергии. Столько физических сил сразу он не тратил уже много лет. Стол стоял у окна, задернутого цветистыми занавесками. В ушах Рене все еще звучал голос Алексея, с которым они говорили сорок пять минут назад. Шометт выглянул на улицу, взглянул на хмурое небо и подумал, что в любой момент снова может пойти дождь. Промозглый воздух наполнял и офис, соответствуя его собственному настроению, да еще сказывались последствия перелета в Варшаву.
Шометту вспомнились последние минуты, проведенные с женой, Клодеттой, накануне отъезда из Франции. Она уже собралась ложиться спать, и они напоследок смотрели ночные новости. Рене задремал, но уже через несколько мгновений проснулся, почувствовав у себя на бедре ее руку. Ей хотелось заняться с ним любовью, перед тем как он уедет в международный аэропорт Шарля де Голля, но у него просто не было сил на любовные игры. Потом ее рука скользнула с его бедра на пенис. Воспоминания о тепле ее плоти и нежности внушительных грудей, выпирающих из-под атласной ночной рубашки, возбудили его, но тут раздался звонок стоящего на столе телефона. Он взял трубку.
– Рене Шометт слушает.
– Это Жан-Луи, – послышался на другом конце линии знакомый голос человека, работающего в парижском управлении «Сюрте».
– Да, Жан-Луи, слушаю, – ответил Рене, зная, что линия все еще безопасна.
– Минут сорок назад мы получили шифровку. Ее уже расшифровали, и я подумал, что вас это может заинтересовать, раз уж вы так внезапно вылетаете в Москву, чтобы встретиться с Алексеем Ивановым, который, по вашим словам, путешествует под фамилией Филиппов.
– Дальше.
– Согласно полученной информации, некто Михаил Михайлович Филиппов проживал в Москве в отеле «Националь». После того как он неожиданно покинул отель, а это подтверждает управляющий, мосье Филиппов жестоко избил какого-то человека у служебного входа. Потом Филиппов сбежал, а незнакомец был доставлен в больницу. Сейчас власти уже разыскивают Филиппова, чтобы допросить его. А рассказываю я вам все это потому, что вас видели вместе, когда он селился в отеле. Вполне возможно, что русская милиция ищет также и вас.
– Чепуха. В это время меня там даже и близко не было. А моя встреча с ним была связана с совершенно конфиденциальным вопросом, касающимся одного из моих клиентов, – солгал он. – Кстати, в шифровке говорится, сильно ли пострадал этот незнакомец?
– Тяжкие телесные повреждения, Рене. Мужчина ударился головой об асфальт и получил глубокую черепно-мозговую травму. Власти считают, что шансов выжить у него совсем не много. Не исключено, что пока мы с вами разговариваем, он уже умер.
– Это ужасная ошибка. Мосье Филиппов просто не мог никого убить.
– Поскольку он вообще не способен на насилие?
– Нет, дело в том, что он ни за что не поставил бы под угрозу выполнение миссии.
– Что за миссия, Рене? Это какое-то политическое дело?
– Скорее, частного характера.
– А вы тоже с этим связаны?
– Разумеется, нет.
– Свидетелем был охранник, который подтвердил, что фамилия разыскиваемого человека Филиппов. Зная о ваших тесных отношениях, «Сюрте» не хотела бы быть замешанной в это дело.
– И не будет, Жан-Луи, обещаю. Что-нибудь еще?
– Ну, еще Филиппов заранее предупредил администрацию, что покинет отель через служебный выход, а это не совсем обычно для постояльца.
– Согласен.
– Хорошо, раз вы ни при чем, то счастливо.
Шометт повесил трубку, подошел к окну и взглянул на затянутое тучами небо. До чего же все мрачно, подумал он. А теперь, когда его друг Алексей попал в беду, ситуация стала еще мрачнее.
Солнце взошло три часа назад и теперь немилосердно палило, гоня через каменистую равнину вихри раскаленного ветра, несущего клубы пыли. Сайяф сидел в хижине, затерявшейся где-то в районе пакистано-афганской границы, и ждал появления одного из лидеров джихада, который должен был сообщить новости о дальнейшем выполнении миссии.
Сайяф встал рано, позавтракал инжиром и стаканом чая. Он слышал, как американские самолеты с ревом проносятся над равниной. Час назад поступило сообщение об акте возмездия, совершенном в Кабуле. Автобус с десятью детьми и восемнадцатью взрослыми предателями, продавшимися новому режиму, мужчинами и женщинами, был взорван молодым героем, который, милостью Аллаха, теперь обитает в раю.
Сайяф потянул дым из кальяна и бросил взгляд на экран портативного шестидюймового телевизора, где «Аль-Джазира» передавала последние новости, рассказывая его братьям-арабам о действиях американских «миротворцев» в Ираке. Тонкая улыбка исказила его губы, когда Сайяф подумал о том, что эту страну с ее богатейшей историей и традициями просто бесполезно пытаться изменить согласно какой-нибудь там резолюции ООН. Это совершенно невозможно, независимо от того, кого именно империалисты поставят у власти в стране, которая видела и походы Александра Македонского, и Траяна, и Хулагу-хана, пережила времена Оттоманской империи и британского владычества.
Он вспомнил о своем посещении священного города Кербела, расположенного к юго-западу от Багдада, которое состоялось еще перед второй войной в Заливе. Тогда его принимал сам настоятель храма имама Хуссейна. Он являлся потомком пророка Мухаммеда и угостил Сайяфа чаем в своей огромной мечети, сверкающей золотом. Здесь покоился прах Хуссейна.
Хуссейн и его семейство были убиты в Кербеле в 680 году в ходе борьбы за право называться истинными потомками Мухаммеда. Его смерть стала ключевым событием в глубоком расколе между шиитами, которые признавали законным наследником Али, отца Хуссейна, и суннитами, которые верили, что наследовал пророку Абу Бакр, первый халиф. Улыбка все еще не покинула лица Сайяфа, когда он сделал очередную затяжку, размышляя о том, что Америка считает, будто может полностью изменить историю. Нельзя шквалом бомб и миллиардами долларов насадить западную идеологию в исламской стране, а народу привить чуждую культуру, высшей ценностью которой является не Коран и его святое учение, а «экстази». Ничего, уже недолго осталось ждать того времени, когда христиане и иудеи станут свидетелями печального конца своей агрессивной политики.