Дженнифер, не ожидавшая ничего подобного, почувствовала подкатившую к горлу дурноту.
— О господи!..
— Думаю, тебя не нужно предупреждать, что пресса об этом знать не должна, — холодно добавил Энди. — Иначе журналисты живо переименуют нашего Окулиста в Гинеколога, а нам и без этого неприятностей хватает.
— А Томас Митчелл знает?
— Нет, он ничего не знает, и если Драммонд согласится меня выслушать — никогда не узнает.
Дженнифер снова посмотрела на протокол, который держала в руках.
— Слушай, Энди, может быть, мы все-таки чего-то не учли, не заметили?
— Насколько мне известно, мы сделали все, что могли, но у нас нет ни улик, ни свидетелей, ни даже примерного описания преступника. Единственная ниточка, которая у нас есть, — это преступления тридцать четвертого года, которые раскопали вы со Скоттом.
— Какая же это ниточка! — вздохнула Дженнифер. — Несколько набросков и фотоснимков женщин, убитых неизвестным преступником шестьдесят пять лет назад, — вот и все, что у нас есть. Да, теперь мы знаем, что Окулист ищет похожих женщин, но нам это ничего не дает.
Энди хотел еще что-то сказать, но на столе зазвонил телефон, и он взял трубку.
— Детектив Бреннер… — Некоторое время он слушал, рассеянно следя за Дженнифер, которая продолжала листать протокол, потом сказал:
— О'кей, скажите ему, что я сейчас буду.
Когда он повесил трубку, Дженнифер спросила:
— Люк?
Энди поднялся, тяжело опираясь о стол руками.
— Да, черт его дери.
— Он по-прежнему не хочет обратиться в ФБР?
— Драммонд не станет просить помощи, пока не завязнет по самые уши. — Энди вздохнул. — Честно говоря, я уже почти готов обратиться к начальнику городской полиции через голову лейтенанта. В крайнем случае можно попросить о помощи друзей Джона, официально или неофициально, это уж как выйдет.
Дженнифер покачала головой:
— Не делай этого. Мы с тобой прекрасно знаем, что Драммонд никогда тебе этого не простит. А он может испортить тебе всю карьеру, если захочет.
— А если мне наплевать на карьеру?
Дженнифер улыбнулась.
— Тебе не наплевать, Энди. И нам, твоим друзьям, это тоже не все равно. Я говорю это на случай, если ты не знал, как мы тебя любим и ценим, — уточнила она. — Нет, Энди, ты нам нужен, и нужен именно на этом месте, в твоем нынешнем качестве старшего детектива, руководителя следственной бригады. В чем я с тобой совершенно согласна, это в том, что необходим решительный прорыв. Почему Окулист начал убивать свои жертвы, я знаю и без объяснений психолога. Этот подонок — я имею в виду, разумеется, преступника — будет теперь действовать еще более жестоко и нагло, чем раньше, убедившись в своей безнаказанности. И наша задача — остановить его любой ценой. Да, Драммонд нам мешает, но открытое столкновение с лейтенантом ни к чему хорошему все равно не приведет. Скажи, нельзя ли как-нибудь обойти Люка или нажать на него, но так, чтобы самим не подставить головы под топор?
— Не знаю, наверное, способ есть, но, по совести говоря, сознавать, что мы оказались не способны справиться с этим делом без посторонней помощи, не особенно приятно.
— Разве не так же думает и Драммонд?
Энди уставился на нее.
— Да, ты права, — выговорил он наконец. — Самолюбие самолюбием, но дело от этого не должно страдать.
— Я уверена, Джон сможет нам помочь. — Дженнифер улыбнулась. — И Мэгги тоже. Во всяком случае, шеф городской полиции очень ее уважает и ценит. Не знаю, будут ли нам полезны эти два федеральных агента, которых пригласил Джон. Но если верить его словам, у них обоих за плечами немало сложных дел.
Дженнифер справедливо считала, что три искалеченные и три убитые женщины слишком высокая цена за чье-то самолюбие.
В глубине души Мэгги была уверена, что разговаривать с Холлис Темплтон именно сегодня не стоит. Вчерашний день был необыкновенно тяжелым. Сегодня она тоже почти не отдыхала. Да и разговор с Джоном потребовал от нее слишком большой выдержки и душевного напряжения. Она чувствовала себя выжатой как лимон. «Морально на четвереньках» — так называла Мэгги подобное состояние.
И все же не приехать она не могла.
Услышав, что она вошла, Холлис, сидевшая в кресле у окна, сказала:
— Сиделки на меня сердятся. Им хотелось бы, чтобы я больше лежала в постели, но я не могу… Мне трудно даже раздеться.
— Почему? — спросила Мэгги, опускаясь на стул возле кровати и открывая на чистой странице свой альбом для зарисовок.
— Наверное, потому, что пока я одета, я не чувствую себя такой беззащитной, — объяснила Холлис спокойно, но пальцы ее, сжимавшие поручни кресла, побелели от напряжения. — Кроме того, меня уже тошнит от этой койки.
— Я тебя понимаю, — сказала Мэгги. — Тебе, наверное, до смерти надоело валяться в больнице. Ты случайно не знаешь, когда тебя отпустят домой?
— Пока нет, — сказала Холлис. — Врачи разговаривали об этом в коридоре; дверь была закрыта, но я все равно слышала каждое слово. — Лицо ее дрогнуло в улыбке. — Повязку снимут уже в четверг, но когда меня выпишут, они, к сожалению, не говорили. Я думаю, все будет зависеть от результатов операции. Если я снова смогу видеть, задерживать меня они не станут. Если же нет…
— Понятно, — быстро произнесла Мэгги.
Она действительно догадывалась, что хотела сказать Холлис. Если та останется незрячей, особенно после того, как операция укрепила ее надежды вернуться к полноценной жизни, ей необходима будет серьезная медицинская и психологическая помощь. Это означало, что Холлис придется провести в больнице еще как минимум месяц.