Господин де Сандовал устраивается в кресле, собирается с мыслями.
- Я должен... я хочу принести вам свои извинения.
Кажется, он попробовал поставить себя на мое место, как он это место представляет. И вспомнил все, что говорил и делал последние три месяца. И сделал выводы. Ошибочные, но объяснить существо ошибки господину де Сандовалу невозможно. И не нужно.
- Если за трех предыдущих императорских скорпионов, которых вы отсюда похитили под покровом ночи, то я знаю, что они благоденствуют в живом уголке. А больше не за что.
- Я был к вам крайне несправедлив, причем по наихудшей причине. По убеждению, что я-то имею право судить, поскольку сам никогда ничего подобного не сделал и не сделаю.
Хотел бы я знать, это месть свыше за то, что двадцать лет назад я огорчил руководство заявлением, что не чувствую в себе ни грана призвания к работе священника и предпочитаю оставаться братом... и повторял это все следующее десятилетие, пока меня не оставили в покое?
Ведь человеку передо мной неважно, что я знаком с тем, чему служу, только... очень опосредованно. Ему нужна помощь. И именно от меня.
Пожалуйста...
- Вы правы в том, что это... негодная основа для суждения. И неправы во всем остальном. Вас не готовили к работе в таких условиях и к принятию таких решений. На кону оказалось слишком многое из того, что вам дорого - и слишком много жизней. А вы - учитель, а не хирург. Да и хирургам не доверяют операции на близких, разве что в крайности. Вы потеряли ориентацию и совершили несколько неприятных ошибок. За которые вам и правда стоило бы попросить прощения - но никоим образом не у меня.
- Из меня и учитель теперь... - машет рукой гость. - Ну кого я могу чему-то учить, если сам угодил во все ловушки, о которых рассказывал другим? Мне же все это нравилось на свой лад до последнего момента. До речи Франческо. Трагический герой, принесший в жертву... всех и вся.
А как же иначе? Закрыть бы глаза, но это невежливо и непродуктивно. Но не рассказывать же господину де Сандовалу, что я таких, как он, видел куда больше, чем хотел бы.
- Естественно. Это большой соблазн - принять самое горькое решение... и гордиться собой, даже не подумав, насколько оно эффективно и насколько оно допустимо. Но этому почти невозможно научиться на чужом опыте. Теперь у вас есть свой. Что вы будете с ним делать? Совершите еще одну классическую ошибку, о которой наверняка рассказывали своим ученикам?
Гость словно бы налетает на ходу на стенку - хотя сидел почти неподвижно. Но посреди весьма соблазнительной колеи отчаяния обнаружилось препятствие. Он все прекрасно знает, он сто раз повторял другим, что одна, даже самая тяжелая ошибка - еще не повод хоронить себя заживо. В работе с его контингентом без этого повторения никуда. Но развернуть эту истину лицом к самому себе он не может. По его персональным правилам так не бывает и быть не должно. Простить самого себя нельзя. Источник должен быть снаружи. Раскаяние, исповедь и отпущение грехов.
И он не может пойти с этим к священнику... потому что большинство священников, даже здешних, видавших всякое, его попросту не поймет. А поговорить напрямую ему не приходит в голову. И тоже вряд ли поможет - на него сейчас хоть весь ангельский хор кричи, не услышит. Какое счастье, что своих малолетних правонарушителей он учит обратному...
Господину де Сандовалу остается только пытаться найти понимание у людей, которых он так или иначе задел. Но и тут благородный порыв тоже едва ли будет принят, потому что мисс Фиц-Джеральд его роль в случившемся оценивает иначе, и она, в общем-то, права, а для Франческо Сфорца это препятствие скорее техническое - и из разряда общего идиотизма окружающего мира. Могли бы обойтись меньшей кровью, а тут - нате вам, ария защитника... Интересно, а заметил ли защитник, кого задел действительно серьезно и совершенно незаслуженно?
- Нет, не совершу... наверное, - слегка улыбается директор школы. - Но, понимаете, я никогда и не предполагал, что это настолько соблазнительно. И как просто оказаться в ситуации, когда сначала крадешь булочку, а в результате попыток прикрыть хвост тебя расстреливают за массовое убийство. Мне нужно было позвонить домой - и я... я же сказал, что мне надо укладывать младенца. Прикрылся молодым человеком...
Позвонил домой... я так и предполагал. Он позвонил домой и сказал, что намерен защищать себя и "своего придурка". И, видимо, высказался очень убедительно. Но вместо того, чтобы спрятаться, родня кинулась предупреждать союзников и принимать ответные меры. Так что когда госпожа Фиц-Джеральд добралась до Комитета, там уже наверняка были обеспокоены общим внезапным шевелением - и решили, что против них готовят путч. И прыгнули сами, на опережение. Честное слово, если бы господин директор и госпожа наблюдатель сделали это намеренно, это была бы блестящая операция. Не вполне своевременная, совершенно неэтичная, но блестящая. И Совет ее так и расценит. Три телефонных разговора, ни слова лжи... а число игроков на поле сократилось на четверть, если не на треть.