Что-то хрустнуло у меня за спиной, и я резко обернулся, одновременно пригибаясь. Через двор пробежала земляная белка и скрылась в поленнице. Сердце мое бешено колотилось, и, поворачиваясь к двери, я чувствовал себя очень глупо. Зажав полицейский значок в левой руке, я крикнул через ограду:
– Доктор Колфилд! Я Карсон Райдер из полиции Мобила. Я бы хотел поговорить с вами.
Я следил за дверью и окнами, готовый к тому, что кто-то выскочит из дома с ружьем в руках. Но ничего не случилось.
– Доктор Колфилд, не могли бы вы подойти к двери? Пожалуйста, сэр.
Наконец я заметил, как дрогнула занавеска, и помахал в ту сторону.
– Я не причиню вам вреда. Я хочу поговорить о том дне, когда… все пошло не так, как надо.
Минута тянулась очень долго. Я успел обратить внимание, как громко жужжат насекомые и поют птицы в лесу. Дверь со скрипом приоткрылась на несколько сантиметров.
– Уходите, – сказал из-за двери низкий голос.
– Нам нужно кое о чем поговорить.
– Найдите для разговоров кого-нибудь другого.
– Это важно, доктор. Это может иметь отношение к тому, что случилось с вашей рукой.
И снова звонкое пение птиц и жужжание насекомых. Затем из-за двери высунулась рука. Точнее, то, что от нее осталось.
– Вы хотели поговорить о моей руке? – спросил человек за дверью. – Вот она. Она по-прежнему вдохновляет вас на разговор?
– У меня четверо убитых мужчин, доктор. У троих из них отсутствуют головы, а у меня отсутствуют ответы на возникшие вопросы. Разве вас не этому учили? Помогать говорить вместо мертвых?
Тишина. Между деревьями пролетела сойка.
– В Мобиле большая беда, доктор. И я прошу вашей помощи.
Дверь дома медленно открылась, и на открытую деревянную веранду вышел худощавый человек. На нем была слишком широкая черная трикотажная рубашка и брюки цвета хаки, темные волосы аккуратно расчесаны, непреклонное выражение на красивом лице сменилось удивлением. Правый рукав рубашки был закатан до локтя, а левый свисал свободно, скрывая искалеченную руку. Опасаясь всяких неожиданностей, я внимательно осмотрел этот рукав, но рука, которую я видел до этого, просто не могла держать оружия.
– Я буду признателен за любое время, которое вы уделите мне, доктор, – сказал я.
Он посмотрел на крону высокого платана, вздохнул и снова повернулся ко мне.
– Время – это как раз то, чего у меня слишком много. Уберите оружие, которое, как вам кажется, вы прячете, и заходите в дом.
Я прошел через калитку и поднялся на крыльцо. Пустым рукавом он подтолкнул меня к двери. Проходя по веранде, я заметил на журналах номер издаваемого государственным Центром по контролю и профилактике заболеваний еженедельного «Отчета о заболеваемости и смертности», который является обязательным чтением для клинического патологоанатома.
– Вы правы, – тихо сказал он, уже сидя напротив меня за столом в гостиной. – По графику вскрытие должен был делать не я. Моя первая процедура была запланирована на следующее утро. Но когда доктор Пелтье спросила, не хочу ли я выполнить эту аутопсию, что я мог ответить? Разумеется, я согласился.
Доктор Александр Майкл Колфилд был совсем не таким, как мне хотелось бы. Никаких диких взглядов и бессвязного лепета, никакого ледяного холода, все геометрически точно. Он не старался что-то утаивать и не переигрывал. Столы в его доме были завалены медицинской литературой, а не ножами. Стены не были залеплены фотографиями Клэр или забрызганы кровью – на них висели черно-белые снимки горных пейзажей. Книга с рецептами блюд с низким содержанием жиров и вовсе сбила меня с толку: станет ли убийца, руководимый чувством мести, заботиться о холестерине? Короче говоря, доктор Колфилд показался мне обычным человеком среднего полета, как и большинство из нас.