— Я, я… — он закашлялся, — я в третий раз в тюрьму не пойду. Третий раз ни за что… невиновного… это уже слишком, — он заплакал.
— Вот даже как? — откровенно удивился солидный мужчина. — Хорошо, разберемся. Везите их всех ко мне, — солидный мужчина закрыл окно автомобиля.
— Куда это ко мне? Вы хоть знаете, кто мы такие? Уголовный розыск. Это нападение на сотрудников при исполнении. Удостоверение в кармане. Да мы вас закопаем, сволочи.
Опера задергались, но их усадили в машину. Третий сел сам. Ему было все равно куда — лишь бы не к ментам. Всем троим завязали глаза и машина тронулась.
Через час глаза развязали. Опера оказались в комнате. Напротив сидел тот же солидный мужчина, рядом стоял генерал.
— Я Фролов Иван Сергеевич, — заговорил генерал, — федеральная служба безопасности.
Опера вскочили.
— Извините, товарищ генерал, мы подумали, что нас бандиты взяли, вот этот точно бандит, — они указали на солидного мужчину. — Прикажите нас освободить и отдайте задержанного, он подозревается в убийстве наших сотрудников. Два раза уже сидел, причем последний — за убийство полицейского.
— Говорить будете со мной, господа, — заговорил солидный мужчина.
— Вот это вряд ли, — бросил один из оперов.
— Этот генерал — начальник моей личной охраны. — Невозмутимо продолжил солидный мужчина. — Кто я — вам знать не обязательно. Это понятно?
— Так точно, понятно, товарищ… — Ни хрена себе, попали, — прошептал последнее один из оперов.
— Вот и хорошо… Просто товарищ. Присаживайтесь, господа, рассказывайте.
Посланник выслушал всех внимательно.
— Вот что, господа оперативники, вас сейчас отвезут. Пока в изолятор временного содержания.
— А нас-то за что в изолятор? — в один голос возмутились опера.
— А что — у нас законом предусмотрено прилюдное избиение подозреваемого? Вы его задержали, может быть, и законно, но вот избивать, не оказывающего никакого сопротивления гражданина, никому не дозволено. Меня угрожали закопать… Дело будет вести полковник Синицын, он не местный, из Москвы, так что разберется во всем. И с вами, и с вашим задержанным.
Посланник улыбнулся. Оперативников увезли. И он уделил более пристальное внимание Устинову, выслушав его не перебивая.
— Как же так получилось-то, Володя? Два раза сидеть ни за что и сейчас бы сел, если бы я не вмешался, проезжая мимо. Пожизненно бы уже сел. А полицейских ты убил все-таки?
Устинов не знал, как себя вести. Ему хотелось рассказать все, но он не знал, с кем говорит, как и чем обернется для него правда.
— Я же не знаю — кто вы? — ушел он от прямого ответа.
— Понятно, Володя, понятно. Меня здесь все называют Шефом. И ты так можешь звать. Если правоохранительная система не может разобраться внутри себя, значит, ты правильно сделал, что помог ей. Правда Федеральный Закон карает за это, за самосуд. Но, что делать? Есть другой закон — Закон совести, правды, чести. И я, как подавляющее большинство других, тебя не осуждаю. Молчи только, говорить о свершившейся мести никому не надо. Не было ничего и все тут. Живи спокойно, радуйся. Полковник Синицын во всем разберется, тебя наверняка реабилитируют, а некоторых посадят. Ты работал, Володя, до всех этих неприятностей?
— Да, работал. Слесарем на заводе. Сейчас и завода нет…
— Это ничего. Шума, конечно, будет много и головы конкретные полетят. Но тебе выплатят среднюю зарплату за все пятнадцать лет, моральный вред опять же суд определит. Адвокаты тебе в этом помогут, не переживай — жить будешь, — Посланник улыбнулся.
— А как мне благодарить вас…Шеф?
Устинов поверил Шефу, что справедливость восторжествует, и с него снимут печать судимости. Что заживет, как все люди, без этого проклятого клейма. Захотелось что-нибудь сделать хорошее для этого доброго и большого человека.
Двадцать пятая глава
А весна все-таки брала свое, как не сопротивлялась матушка зима своими последними заморозками. По сути, и не весна уже — подходило лето, настоящее теплое время года. Хотя в Сибири в конце мая, начале июня месяца, еще не походишь в одной рубашке ночами, за то днем тепло.
Жизнь текла своим обычным, размеренным чередом, Земля крутилась и, как младшая сестренка, иногда подражала Солнцу. Его протуберанцам, всплеску активности, изрыгая из своих недр вулканическую лаву или сотрясаясь землетрясениями, чаще подвергая людей опасности более мелких стихийных бедствий.
Так и в политике возникали всплески, тряски и волнения, Но, в основном, все шло гладко и ровно, не без обыденных, естественно, шероховатостей.
Генерал Суманеев наконец-то мог доложить главное — предателей среди своих нет.
Все началось с одного озабоченного сержанта, разболтавшего по пьянке секреты службы. Что мог особо секретного знать сержант? Вроде бы ничего. Но кое-что, в определенное время, в нужном месте может закрутить маленький маховик, который разматываясь, может создать лавину. Лавину напряженности, нервов, работы. Уничтожить одних и возвысить других людей.
В каждых областях были свои случайные закономерности.
Светлана Доровских постоянно носила короткую юбку и гуляла вечерами. Трое молодых полицейских лейтенантиков частенько употребляли вечерком после работы, наслаивая выпивку на власть. А встретились они действительно случайно. Случайно ли? Может это производство основного резонанса короткой юбки и пьянства на камертоне одинокого вечера? Сложилась та самая векторная составляющая, случайная закономерность, приведшая к преступлениям, трупам и тюрьме. И разве случилось бы такое при родительской фильтрации и фильтрации полицейских чиновников? Не притянулись бы тогда друг к другу определенные отрицательные факторы, породившие злые деяния.
Ирина уткнулась носиком в плечо мужа и равномерно посапывала. А Михайлов все еще не засыпал, лежал в раздумьях после бурных событий. Почему все так произошло? С ним, с бедным малым Устиновым, с другими людьми. Что-то тревожило Николая более масштабно, чем конкретные неординарные случаи. Он искал в произошедших событиях социологическую составляющую и понимал, что не хватает чего-то основного, главного. Не хватает идеологического воспитания, нет этой программы в государстве, позволяющей прививать с детства любовь к Родине, ближнему. Нет любви, любви к человеку. Одна говорильня и масса законов, которые изначально недоработаны, не выполняются и не контролируются.
Михайлов вздохнул. А что может он? Кое-что может, идя по принципу выбора наименьшего зла. Он не создаст идеологическую концепцию и тем более не воплотит ее в жизнь. Но он заставит задуматься, заставит действовать не простых людей, а политиков и законодателей. Пусть через боль, кровь, но заставит — другого выбора нет. В этом он видел сейчас свое основное предназначение, хотел что-то изменить с середины, если не хотят или не могут сверху.
Николай посмотрел на Ирину. А что будет с ней, с его девочкой, поддержит ли она его?
Утро, весеннее утро конца мая. Температура еще почти нулевая, но днем поднимется до двадцати. Ласковый солнечный луч скользнул по стене и уперся в глаза. Ирина поморщилась слегка, потянулась и открыла веки, прикрывая зрачки ладонью. Солнечный свет радовал и она не жалела, что не задвинула шторы вечером.
Николай еще спал и она нежно, почти не прикасаясь, поцеловала его в щеку. Встала, накинув халат.
— Ты что так рано? — Спросил он, не открывая век.
— Не спишь, проказник? Не рано, Коленька, девять уже.
— Не рано?.. Повалялись бы еще.
Он потянулся истомно и резким движением присел на кровати. Ирина сидела у зеркала, нанося какой-то крем на лицо.
— Я хочу сегодня в одну турфирму съездить, там, кажется, менеджер со знанием английского нужен.
— Хочешь пойти на работу?
— Хочу. Мне не скучно с тобой, но ты днем на службе, в доме я освоилась. Пора чем-то заняться.
Она круговыми движениями продолжала наносить крем. Николаю захотелось обнять Ирину, но он не стал мешать ее утреннему моциону.