Главный конструктор уже ждал его, не скрывая свою раздражительность. Притащили на производство, не объяснив ничего. Извинились, что придется назапланировано ждать — нужный человек едет поездом, не полетел самолетом, как намечалось. Военные всегда раздражали его, человека науки и созидания.
— Вот вы какой, бог и царь АПЛов, Валентин Дмитриевич. — В просторную комнату вошел Михайлов. — Знаю, уже три дня ждете. Но будем знакомиться. Николай Петрович, — Михайлов протянул руку.
— Хм, Валентин Дмитриевич, — Загурский отошел к креслу, так и не подав руки. — Прошу, — он указал на соседнее, присел сам.
— Пусть так. Вряд ли вы бы общались с коллегой подобным образом. Каждому своё Богом отмерено. Кто-то уголь грузит, кто-то людей лечит, кто-то конструирует. Без тех или без этих не обойтись, важны все, как и наша охрана.
— А у вас что, охрана есть? Вы же сами…
— Нет, я не военный, Валентин Дмитриевич, хоть и генерал. Такой же конструктор, как и вы.
— Не смешите меня, не надо. Я людей науки, которые хоть что-то в ней понимают, если не в лицо, то пофамильно каждого знаю.
— Может выпороть вас, Валентин Дмитриевич?
— Не понял, что сделать?
Загурский не испугался, нет, он действительно удивился.
— Выпороть, как в детстве непослушных пацанов ремешком пороли. Я прикажу…
Загурский рассмеялся.
— Не надо. С вас станется. Говорите, — он перешел на дружелюбный тон.
— Сейчас здесь строят лодку, Валентин Дмитриевич, вы знаете. Многое сделано и предстоит сделать по-новому. Я дам вам совершенно новый, неизвестный даже в фантазиях, строительный материал. В соответствии с ним вы и должны будете переделать АПЛ. Что в лодке самое тяжелое — корпус. Представьте себе, что он стал прочнее многократно, тысячекратно, если хотите, а вес уменьшился многотонно. Как вам понравится такой материал?
Загурский махнул рукой.
— Я думал вы серьезно. Зачем меня сюда привезли, сказки ваши слушать?
Михайлов вздохнул.
— Не сказки слушать. Я приехал реально эти сказки продемонстрировать.
— Вот и демонстрируйте кому угодно, только не мне. Я всех ученых в этой области знаю и припевы к басенкам от незнакомца слышать не намерен, не на концерте.
— Идиот. Ты даже слышать не можешь. Сейчас к тебе ушнюка пригласят, потом поговорим.
Николай вышел из комнаты.
— Послушайте, генерал, — обратился Загурский к вошедшему Фролову, — что это за маразматик был. В науке надо немного чокнутым быть, но не совсем же, по крайней мере.
— Прошу вас, Валентин Дмитриевич, — Фролов указал на дверь.
— Куда еще? Я вам кажется, генерал, вопрос задал.
— К ушному доктору.
— Куда? Вы что здесь, все охренели?
— Нет, Валентин Дмитриевич, только вы. И это не маразматик был, это создатель нового материала, который не в формулах — в реалиях есть. Его можно потрогать, пощупать, погладить. Это настоящий ученый. Не чета всяким. А сейчас прошу… к доктору.
— Хватит с меня, хватит. Я немедленно уезжаю. Распорядитесь самолет приготовить.
— А вас никто не спрашивал о желаниях, Валентин Дмитриевич. Сначала к доктору, потом новый материал смотреть.
— Ага, сейчас, разбежался.
Фролов подошел, не сильно ткнул Загурского в солнечное сплетение, бросил вошедшей охране:
— Тащите его к ушнику, потом сразу в цех, где прессы стоят.
Охрана потащила согнутого пополам и хватающего воздух Загурского. Фролов не громко, но чтобы его услышали, бросил напоследок:
— Развелось тут… дерьмократов всяких московских, нервы еще мотают…
Фролов прошел в соседнюю комнату.
— Вы извините, шеф, не расстраивайтесь. Он не плохой ученый так-то, только с гонором. Наверное, потому, что считает себя лучшим. Его после ушника сразу в цех приведут, пусть материал своими глазами увидит, под прессом его попробует. Вы не возражаете?
— А что — правда к ушнюку повели? — Улыбнулся Михайлов.
— Это с него немного спеси собьет, а то до дела всю кровь выпьет.
— Ладно, Иван Сергеевич, ладно. Не переборщите только — ему же еще работать потом.
Михайлов присел в кресло, закурил.
— Что-то устал я сегодня. Такие гонористые мужики не делают позитива в работе.
— Вы знаете, Шеф, хотите мое мнение?
— А как же, я же с ушами, — Михайлов произнес весело.
Фролов немного подумал.
— Он не гонористый, может и хуже даже. С конструкторами, имеющими имя, общается нормально. Своих инженеров не видит, не слышит, не признает, как и охрану. Считает всех быдлом, не достойным его общения. С простым инженером ни за что говорить не станет. Может только с начальником отдела и то через губу. Вы меня понимаете, Шеф.
Михайлов вздохнул.
— Понимаю, Иван Сергеевич, понимаю. С ним тяжело. Амбициозность, говнистость, но мозги то есть. И этим все сказано. Пойдем, пора уже.
В цехе уже стоял Загурский. Спеси, может быть, поубавилось, а может и нет. Такой не покажет вида перед охраной. Наверняка внутри все кипит от ярости. Куда он ее направит?
— Вот этот материал, Валентин Дмитриевич.
Михайлов протянул квадратный метр тонкого листового металла. Загурский взял, повертел его в руках. Что за сплав — не понял. Легче железа и алюминия. Бросил с пафосом на пол.
— И вот из этой жестянки вы хотите делать корпус атомной подводной лодки? — спросил он с иронией у Михайлова.
— Почему же только корпус? Реактор тоже будет внутри такой обшивки. Уйдет вся свинцовая составляющая. Представляете — насколько легче станет лодка? На тонны, на многие тонны. Это даст…
— Хватит, — оборвал Загурский, — с меня хватит. Я уезжаю. Шизофренией занимайтесь без меня.
Он направился к выходу, но по кивку Фролова охрана схватила Загурского за руки.
— Вот что, Иван Сергеевич, — произнес Михайлов, — увещевания здесь, видимо, бесполезны. Я предлагаю следующее. Снимите с него штаны, привяжите к какой-нибудь станине и отстегайте ремешком хорошенько. Солдатским ремешком, до крови, чтобы почувствовал. А пока учите его уму разуму, пусть он материал в действии посмотрит, под прессом, например. Потом в этих листах его в сам реактор засуньте, где никакой свинец не спасет. А потом, с ученой жопой, уже ко мне.
Михайлов ушел, слыша за спиной смех от последних слов. Он прошел в выделенную комнату, налил рюмку коньяка, выпил. Наверное, прав Фролов в своей характеристике. Ничего, это несколько остудит Загурского, сильно ударит по гонору, тем более прилюдная порка. В другой ситуации это бы озлобило, затаился бы он и отомстил. Не Михайлову или Фролову, государству бы отомстил, например, продав совершенно секретную документацию за рубеж. Здесь другое — он увидит, поймет и, как ученый, будет ошеломлен, а не озлоблен. Очень на это надеялся Михайлов, но не собирался лишний раз рисковать. Теперь путь для Загурского за границу закрыт навсегда.
Он появился в комнате через час. Михайлов предложил сесть.
— Спасибо, мне стоя удобнее.
Николай не стал улыбаться, хоть и хотелось это сделать. Зачем лишний раз обижать.
— Все посмотрели, Валентин Дмитриевич?
— Все, Николай Петрович. Жаль, что сразу не мог даже предположить возможное.
— И не надо было предполагать — надо было просто послушать и посмотреть.
— Извините, Николай Петрович, но мне представить сие было невозможно.
— Ладно, проехали, — отмахнулся Михайлов. — Надеюсь теперь вы не станете кичиться простых инженеров, свысока разговаривать с подчиненными, потому как сами еще младенец в науке, несмышленыш. И я младенец, хоть и побольше вас знаю. Коньяк?
— Пожалуй, можно. А вы расскажите немного о своем материале?
— Вы его видели в действии, Валентин Дмитриевич, — Михайлов говорил, наливая коньяк. — С ним можно нырнуть на дно Мариинской впадины, на все одиннадцать километров. Какая лодка на это будет способна? Никакая. А ваша нырнет запросто. Ваша лодка, ваша, Валентин Дмитриевич, — как бы предугадывая возражение, повторил Михайлов.