— Да пошел ты… много вас тут таких было, — Сосновский искал глазами — чем бы стукнуть незнакомца. На удивление: он не испугался, по крайней мере, по нему видно не было.
— Первый, — продолжил незнакомец, — умрешь быстро. Второй — умрешь мучительно, очень мучительно и долго, очень долго подыхать станешь. Можешь орать сколько угодно — в здании никого нет, кроме нас.
Нервозность Сосновского изменила качество, она перешла из раздражительности в обеспокоенность. Но страха, страха еще не было.
— Значит, если что-то сделаю, то умру быстро. Не сделаю — умру болезненно и длительно. Старый трюк шантажистов. На-ка, выкуси.
Сосновский сложил пальцы в фигу и с удовольствием вертел ею в сторону незнакомца. Уверовав за многие годы в свою безнаказанность, он и сейчас не чувствовал, не ощущал кожей реальной опасности.
— Что ж, видимо надо показать, а потом уже продолжить разговор.
Незнакомец встал, подошел к креслу Сосновского, крутанул резко, обматывая туловище и руки скотчем.
— Вот, теперь можно и дальше общаться, а то одно недопонимание. — Он взял пальцами левый мизинец Сосновского. — Правая рука нам еще пригодится. — Сжал с такой силой мизинец, что кости захрустели, словно под прессом.
Сосновский дико взвыл, его глаза округлились, наполненные ужасом и болью. Он не ожидал, никак не ожидал, что такая участь может постигнуть и его. Через некоторое время крики перешли в стоны и всхлипывания.
— Окей, теперь можно и продолжить разговор. Любой твой неверный ответ, любая ложь будет стоить очередного пальца. Собственно мне нужен твой один глаз, одно ухо, правая рука и, может быть, рот, чтобы мог сказать что-нибудь. А остальные части тела мне не нужны. Буду ломать, крушить… или ты готов к первому варианту?
Сосновский закивал головой, вымолвил с хрипотцой, все еще морщась от боли:
— Я согласен, — он снова закивал головой.
— Хорошо. Я приехал забрать наворованное тобой, украденное у российского народа. Все, что ты смошенничал, стащил, выбил рэкетом, убийствами и террором — надо вернуть.
— Я никого не убивал, не рэкетировал, а терроризм — это вообще смешно.
Незнакомец подошел и размозжил Сосновскому следующий палец. Когда он немного успокоился от крика, продолжил.
— Да, своими руками ты не убивал ни кого. Но по твоему приказу, от жадности твоей, погибло много людей. Ты лично не занимался рэкетом и террором, ты руководил, приказывал, даже Президентов тасовать пытался. Но пришло и твое время. Зло, совершенное тобой, не вернется сторицей — лишь мелкой крупицей. Просто его слишком много — твоего зла. — Незнакомец закурил, пододвинул какое-то блюдце вместо пепельницы к себе. — Однако, продолжим. Какая у тебя сумма на счетах, на всех счетах?
Сосновский завозился в кресле, заерзал. Видимо, раздумывал — может ли действительно незнакомец знать все? Пальцы ведь тоже жалко. Потом спросил:
— Скажи — кто ты? Что тебе надо — я уже понял.
Незнакомец ухмыльнулся.
— Кто я? Зачем тебе это? Считай, что совесть людская. Совесть тех, кого ты обобрал и убил. И сужу я тебя не по закону — по совести, по их совести и праву.
— Но, ты же сам приступаешь закон. Кто дал тебе право судить?
— Верно, — незнакомец снова ухмыльнулся, — приступаю закон, как ты выразился. Но сужу я тебя по закону большинства, по закону совести и чести людской. По государственному закону тебя все равно не казнят и украденные деньги не вернут, а такие, как ты, гниды, жить не должны. Не рассчитывай на поблажку, не тяни время — я задал тебе вопрос
— А что у меня на счетах — крохи. Точно не помню, тысяч семьдесят наберется.
Незнакомец встал.
— Сто, сто семьдесят, — заголосил Сосновский, поняв, что сейчас может лишиться еще одного пальца.
Крики сотрясали комнату.
— Двести, двести семьдесят, — всхлипывал Сосновский.
— Дурак, — с сожалением бросил незнакомец. — Неужели деньги важнее здоровья? Какой же ты гад все-таки. Да, ты лишился недавно пяти миллиардов, был уверен в обратном, но лишился. Крохи, как ты выразился, составляют сейчас восемнадцать миллиардов долларов. И ты переведешь их в Россию немедленно. Потом продолжим разговор дальше.
Сосновский раскис и всхлипывал. Названная сумма ударила его сильнее боли в пальцах. А незнакомец глядел на него и поражался алчностью. Это каким же надо быть нелюдем, чтобы из-за денег отдавать собственную жизнь? Не чужую — собственную. Или он все-таки надеялся лишь на мелкие травмы, которые заживут, зарубцуются временем? Сосновский плакал — поистине крокодиловы слезы.
Незнакомец смотрел на это жалкое создание и поражался — насколько плотно въелась в кровь привычка обирать людей, выбивать деньги любым путем. Наверное из-за жадности и в венах текла не кровь, а деньги. Он даже хмыкнул от такого сравнения.
Сосновский начинал рано. Пытался махинировать комбикормами, кормом для птиц, но колхозники чуть не посадили его на вилы. Пришлось сменить специализацию на сирийские тряпки — наволочки, простыни и прочее постельное белье. В 1981 году он попался на спекуляции в Махачкале. Но ОБХСС обошелся тогда с ним слишком мягко. Покрутили, повертели — ученый все-таки, математик, успел уже кандидатскую защитить. Ограничились внушением без уголовного наказания, пошли на встречу. Но эта мягкость, как раз, и сыграла роковую роль. Сосновский понял обратное — можно обманывать и уходить от реальной ответственности. А мораль, совесть — эта штука никогда его не тревожила. Осуди тогда его по 154-ой за спекуляцию и сохранился бы он человеком. Вот ведь как бывает — хотели менты, как лучше, а получилось, как всегда.
Сосновский взрослел, написал докторскую. И даже на этом делал деньги — писал диссертации кавказцам. С одним из них, кавказцев, сошелся близко и надолго. Он стал его правой рукой, рукой рэкета, убийств, вымогательств. Они даже дружили, но пришлось убрать и его, так распорядилось время, а Сосновский его ценил, это денежное время.
Горбачев… начало его расцвета и падения России. Ельцин… пик могущества и власти Сосновского. Россия на коленях и он над ней. Властитель — по сути, второе лицо. Ох, как он упивался этой властью… Даже кандидата в Президенты на время выкрасть сумел
Бедная матушка-Россия… кто только ее не имел… и татаро-монголы, и тщеславные поляки, и немцы-фашисты, и французы, и высокомерные англичане, всегда подставляющие ножку. Но никто не имел ее так безнравственно и безразлично, как собственные олигархи. И никто, никто не задумывался над обыкновенной прописной истиной — приходили и уходили завоеватели, цари, генсеки… а народ, Россия-матушка оставалась и остается. Уйдут или трансформируются и олигархи. А Россия останется.
Незнакомец вздохнул, глядя на жалкое существо перед ним. Сбежал, да — он сбежал из России и уже второй десяток лет живет в Англии. Живет, жирует и продолжает обирать не только Россию. Но постоянная константа лишь время. Оно течет, идет, бежит, но всегда остается. Исчезают планеты, а оно остается. Остается и приходит к каждому. Пришло и его время.
— Осталось совсем немного, — продолжил незнакомец, — перепишем бизнес и недвижимость — вот необходимые бумаги.
Он пододвинул их под правую руку Сосновского. Тот глянул мельком. Понял, что здесь все и заплакал.
— Что же ты, гнида, слезами-то заливаешься? Что же ты не смотрел на народные слезы, когда чистил "АвтоВАЗ", "Логоваз", "Аэрофлот", бразильский футбол, что же ты не плакал, сука, когда совращал несовершеннолетних девочек? Сволочь крокодилья, да простят меня крокодилы. Подписывай!
Сосновский внезапно перестал плакать, глянул зло, с ненавистью лютой, попробовал разорвать скотч и сник. Боль терпеть не хотелось и внутри жила надежда, что все скоро пройдет — подпишет он бумаги, освободится и вернет все назад. Другой вариант даже не обдумывался. Сознательная жизнь, прожитая по одному принципу: брать — не позволяла считать по-другому.
Константин, секретарь Сосновского, потянулся в кресле. Славно вздремнул немного, глянул на часы: "Ого"! Проспал часа полтора. Хотел заглянуть к шефу — не решился, с утра у него настроение дрянное, не хотелось попадать под горячую руку. Внезапно услышал выстрел, кинулся в кабинет: "Ох ты, боже ты мой"… Голова Сосновского, пробитая пулей, покоилась на столе, напротив стояла работающая видеокамера.