— Я, я не заказывал и про убийство ничего не знаю. Нестерович дал мне героин и приказал подбросить, найти при обыске. Я и нашел.
— Подбросить, а потом найти.
— Ну да.
— А понятые?
— Не знаю, это его стукачи, он с ними заранее договорился, мы их с отдела прямо и повезли к Устинову.
— Значит, героин Устинову в дом ты подбросил по указанию Нестеровича? А в СИЗО Устинова кто заказал, не ты?
— Нет, нет, что вы, товарищ полковник, героин подбросил, но про убийство ничего не знаю и не слышал даже. Поверьте, товарищ полковник, я не убийца.
— Хорошо, Задорнов, хорошо. А за что же вы так Устинова невзлюбили, за что наркотик подбросили?
— Опера, друзья Нестеровича, из-за Устинова из органов вылетели, вот он и решил отыграться, отомстить ему. А еще говорил, что Устинов наших двух сотрудников убил, а эти должны были показания из Устинова выбить, но тут ФСБ почему-то вмешалось и они вылетели, условные срока получили. Больше ничего не знаю, правда ничего.
— Ладно, оформим тебе чистосердечное, и надейся, чтобы суд дал тебе условный, а не реальный срок. Так что, будем сотрудничать?
— Будем, конечно, будем, товарищ полковник. А может меня не надо в СИЗО, товарищ полковник, может не надо? — умоляюще просил Задорнов.
— Ну и падаль же ты, капитан, какая же ты падаль. Прости уж за оскорбление. В СИЗО, значит, не хочешь, за дело не хочешь, а Устинову каково? Каково сидеть там невиновному, ты об этом не думал?
Задорнов опустил голову и начал всхлипывать. Действительно — мразь, подумал Токарев, но вслух произнес следующее:
— Хорошо, учтем, что сам все добровольно рассказал, вот тебе подписка и смотри у меня. Удостоверение, оружие — все сдашь и сиди дома, по первому вызову сюда. Понял?
— Понял, товарищ полковник, все понял. Спасибо.
Арестовывать Нестеровича Токарев не поехал, отправил своих помощников, а сам отправился освобождать Устинова из СИЗО, соответствующее Постановление составлено и оформлено подобающим образом.
— Ну что, товарищ Устинов, я вас поздравляю, — Токарев протянул руку прямо у ворот СИЗО, — надеюсь, ваши злоключения на этом закончились.
— Да уж… хватит, — он вздохнул и радостно улыбнулся.
Полицейские потом обходили стороной Устинова — невезучий он для полиции человек. Попасться ему на глаза считалось нехорошей приметой.
L глава
Гончар нервничал и пил больше обычного. Ничего не получалось с Соленым. Белый, его правая рука, доложил, что буза в СИЗО. Не совсем буза, но хозяин зажал всех, все с Устиновым связано, опять, видимо, ФСБ вмешалось и освободило его. Человек в ментовке так и сообщил, что все сверху идет, местные опера и начальники ничего поделать не могут. Из-за Устинова уже пострадали шесть ментов и судья, троих вообще в живых нет. Что это — начало восьмидесятых прошлого столетия, когда сотрудников милиции пачками садили и ни за что половину, или что-то иное?
Гончар даже вспомнил случай, когда прокуратура заставила донести на сержанта милиции его любовницу. Она со страху написала донос об изнасиловании, но опомнилась и отказалась категорично. Посадили обоих — ее за ложный донос, его за изнасилование. Полный беспредел был, полный.
Гончар одного не мог понять — чем "контору" Устинов заинтересовал? Информатор из него никакой, связей нет. А ответ, как всегда, крылся в простом. Все решил господин случай. Нарвались менты на большого "конторского" начальника, очень большого, когда били Устинова на улице, пообещали и ему "три кучи добра" — вот и сели.
Сейчас эта разборка ему мешала. Пройдет время, все уляжется, но не было у него этого времени, не было. Соленый свою версию выдвинул, и расслоилось СИЗО — кто за Соленого, а кто за Гончара. ГУФСИНовцы от страха трясутся, ничего делать не хотят, ссыкуны чертовы, а братве надо результат показать, раз уж ввязался в тему. Через три дня большой сходняк намечается, а что ему предъявить? Останется Соленый жить — приговорят его, Гончара. И сроку три дня всего.
Он вызвал Белого.
— Что там по Соленому? — спросил с раздражением.
— Заперся он, сука, со своими шестерками в камере и подхода к нему нет. Дубаки, сволочи, совсем оборзели, ничего делать не хотят, пока все не уляжется.
— Что не уляжется, Белый, что? На прогулке нельзя, что ли, перо воткнуть? — уже заорал Гончар.
— Не выводят его никуда, даже в коридор не выводят, не попасть к нему сейчас. Правда, удалось установить, что через неделю его в зону отправляют, в красную зону. Это нам на руку, там у него шестерок нет и его уже ждут. Петушки сами его там оприходуют по полной и перо в зад засунут. Гончар, подожди неделю, там в первый же день его кончат. Все хорошо складывается.
— Нет у меня недели, Белый, нет. Три дня всего, три. Или нас с тобой самих на перо посадят через три дня. Понял ты или не понял?
Гончар просто взбесился и забегал по комнате.
— Да понял я, все понял — тоже раздражаясь, ответил Белый.
"Тебя-то, может быть, на перо и посадят, а меня-то за что? Я опущенных не короновал и в СИЗО смотрящим не ставил". Но вслух он этого не сказал, хотя и понимал, что проблемы возникнут и у него, но до пера не дойдет. В бригадиры отправят, на худой конец простым бойцом определят и все.
— Может у Оракула совет попросить? — неожиданно предложил Белый.
— У Оракула? — усмехнулся Гончар, — где ты его сейчас найдешь, этого Оракула? Дня четыре пройдет, пока с ним свяжешься, а у нас всего три. Ладно, Белый, кумовья, режимники, дубаки — все зассали и проблему через них в три дня не решить. Другим путем надо идти, другим. Ты найди мне какую-нибудь бяку, чтобы в чай подсыпать или еду. Но, чтобы не сразу яд подействовал, а часов через пять и железно подействовал. Пусть баландер всю камеру Соленого накормит, никто за них не впишется за отморозков.
Неожиданно зазвонил сотовый, Белый извинился и ответил. Переговорив, сообщил:
— Соленого в одиночку до этапа перевели, и он есть отказывается, боится. Жрет имеющиеся остатки. Не получится вариант с ядом, Гончар.
— Получится, все получится. Менты его вызовут, чайку предложат — не откажется у них.
От пришедшей мысли Гончар расслабился и стал успокаиваться, налил себе коньяка
— Откажется, он не дурак. И у ментов откажется.
— Не-е-ет, Белый, не откажется. Потому и не откажется, что не дурак. — Гончар выпил налитый в бокал коньяк и плеснул еще. — Он понимает, что жить осталось совсем мало и что его судьба решена однозначно. А на член или перо совсем не хочется. Лучше от яда умереть по-тихому и при этом заложить всех, меня в первую очередь. Наверняка он сейчас думает о том, как бы меня ментам слить, про все дела рассказать, а знает он не мало. Будет торговаться о применении к нему закона о защите свидетелей. Конечно, никто ему срок не отменит, но могут скостить немного и кинут куда-нибудь в Магадан, например, под другим именем. Где он никогда не был и в лицо его на зонах не знают. Вот с этим ментом из отдела по защите свидетелей он чаёк с удовольствием попьет. Понял?
— Варит у тебя башка, Гончар, — Белый, его правая рука, постарался скрыть ухмылку
— А ты не расслабляйся, тебя от дела никто не освобождает. Возьми заложников у дубаков — сына, дочь, например. У тех, кто на нас давно пашет, а сейчас пытается относить. И предъяви им — или Соленый сдохнет, или их дети, пусть выбирают. Нельзя нам слабину давать, нельзя, авторитета не будет. Все, чего стал, иди, дело делай.
— Ты же с ментом решил этот вопрос порешать, Гончар… Зачем нам лишние проблемы?
— Я никому, никому, слышишь Белый, никому не позволю помыкать мной, тем более каким-то дубакам долбанным. Я им что — деньги за просто так платил? И наказание им это — пусть знают, что со мной так нельзя и впредь не артачатся. А потом уберешь этого дубака — пригласишь ребенка забрать и уберешь. Ребенка отпустишь, дети — святое. Но так сделай, чтобы ребенок не понял, где и с кем он был. Чего встал — исполняй, — прикрикнул Гончар.
Белый вышел, спорить бесполезно и опасно. Совсем не хотелось ввязываться в историю с похищением. Тем более сейчас, когда сам Гончар висит на волоске и неизвестно, что ему сходняк предъявит. Не исполнить приказ Гончара — самого убьют. Сбежать? Если Гончар в этой мутной воде выплывет, то тоже убьют. Он не дурак, все понимает и страхуется, не зря дал понять, что будет работать и другой вариант с ментом.