Не удивлюсь, если в темноте все это светится.
Кстати, о сейфе. Он принадлежал когда-то доктору Ремизову. К тому же, доктор любезно забыл его закрыть. Внутри сейфа обнаружились несколько полезных вещей.
Скажем, дневник доктора.
Или инструкция по технике безопасности. Классная вещь. Только там можно узнать, как взорвать всё, что взрывается.
Например, кислородный баллон.
Задача осложняется тем, что из этой бутылки надо выбить сразу две пробки — вторая дверь в тамбур наверняка тоже стальная.
Поэтому — направленный взрыв.
Мушиный Апокалипсис — вот в чем задача ядерного муравейника.
Стоило бы сказать «ты уйдешь в Валхаллу, сержант».
Стоило бы попрощаться.
Знаете современный смысл выражения «все под контролем?»
Трупы учтены, гробы пронумерованы.
Я иду по улице. Серый день, улицы пусты. Машин не видно, повсюду люди в камуфляже. Новости уже не показывают.
Я пытаюсь дышать глубоко и аккуратно. В горле страшно першит.
Я не выдерживаю и разражаюсь сухим кашлем.
Вокруг сразу оказываются люди в противогазах и защитных костюмах. В руках у них автоматы.
Солдаты выворачивают мне руки и укладывают на землю лицом вниз.
Я говорю: у меня хронический бронхит. Ребята, вы чего, я не подхватил СТК — но они не верят и заталкивают меня в машину. Чтобы затем привезти к доктору Ремизову, который поставит мне уколы и запрёт в герметичный бокс.
Вероятно, поэтому я выжил.
Когда вирус начал гулять по базе, они запаниковали. Хотя наверняка существовал план и на этот случай. У военных на все есть планы. Может быть, эвакуация проходила плавно и четко. Только в это «плавно и четко» забыли включить меня.
Хомячок остался в коробке.
Доктор Ремизов мог вспомнить — но убежал, бросив свой компьютер, сейф защитного цвета и ящик детского какао.
Обо мне вспомнил сержант.
* * *Я захожу в кабинет. На мне защитный костюм, на плече сумка с едой и инструментами. Неизвестно, что нас ждет вне базы. Сегодня я собираюсь повторить маршрут Боба по уровню 3а. Только теперь побегу сам. И взрыв будет самый настоящий. Без дураков.
Прежде чем нажать на кнопку, у нас с Бобом остается еще одно дело.
Вопрос: что не так в этих фотографиях?
Ответ: это снимки из наших личных дел — моего и Боба.
Боб выглядывает из нагрудного кармана и смотрит на меня темными бусинками. Пора. Я киваю.
Я говорю: «Прощай, сержант.»
Мы с Бобом уходим, а в кабинете остается самодельный плакат «Хомяки месяца».
Под заголовком раньше были две фотографии.
Теперь — рисунок, похожий на детский. На нем человечек в сине-зеленом камуфляже и в пилотке со звездой. На погонах — по три черточки. Глаза разного размера, что придает человечку комичный вид. Справа от него нарисован красный хомячок с панковской шевелюрой. Слева — зеленый человечек.
Все трое улыбаются.
Из правого угла рисунка светит солнце.
Оно синее, потому что желтого фломастера у меня нет.
Эдуард Геворкян ПУТЕШЕСТВИЕ К СЕВЕРНОМУ ПРЕДЕЛУ, 2032 ГОД
Восходящие потоки разъели проплешину в плотной облачной ткани, и мутное белесое пятно Луны глянуло вниз, туда, где волны накатывали на изрезанную протоками землю. Две большие птицы, парящие в ночной выси, углядели огромную темную тушу, медленно плывущую вдоль берега. Сложив крылья, они спикировали на нее, но длинное тело оказалось не дохлым китом, а несъедобной громадой, от которой несло кислой вонючей гарью, а внутри, в гулком чреве, что-то гремело, стучало, изрыгало непонятные и страшные звуки.
Несколько взмахов могучих крыльев — и птицы уносятся прочь, все дальше и дальше от одинокой баржи, идущей глухой ночью невесть куда.
Рыбы, поднявшиеся из глубины, недолго сопровождали ржавый ковчег. Шум, звонкие удары металла о металл, протяжные скрипы распугали их, и юркими серебристыми тенями они ушли вниз, в надежный спасительный мрак.
Между тем судно, удерживаясь на грани двух стихий, не желая сливаться с тем, что внизу, и не умея стать тем, что вверху, держало свой путь к темным берегам.
Волны разбивались о баржу в пену и брызги с монотонным шипением «пршшш… пршшш…», а маленькому человеку, что лежал со связанными за спиной руками, прижавшись щекой к сырым лохмотьям краски, казалось, что кто-то снова издевательски окликает его: «Приемыш! Приемыш!»…
1— Приемыш! Приемыш! — кричала Вера дурным голосом, но Сергей, не обращая внимания на ее вопли, хлестал тонким прутом по босым ногам.
К обидным словам он с малых лет привык. Четыре дочери у дяди Харитона, а шуму от них было как от десяти. Спуску они не давали никому. Старшие, Клавдия и Наталья, распугали всех женихов окрест, а младшие, близняшки, Вера и Алевтина, каверзами своими изводили соседей и старших сестер.