– Мамочка тянет время, не так ли? – спросила я Томми, который смотрел в окно. – Пойдем к дяде Фарлоу и тете Мэри. Пусть они увидят, какой ты уже большой мальчик.
Я ступила на гравий, вспомнив этот приятный хруст под ногами. Работа, которую проделывали в этом месте, просто поражала меня. Гравий чистили каждый вечер, вручную. На заднем дворе находился дом прислуги – Мэри называла его Литтл-Грин, – где жили шестеро из работников. Мою мать всегда раздражали дома для прислуги. «Был у меня один», – говорила она. Вот так мы и жили. И зачем Мэри Фортиер из Литтлфилда служанки?
Я подошла к парадной двери вместо боковой, через которую мы с Джоан обычно прошмыгивали в дом. Держа Томми на руках, я засомневалась, стоит ли звонить в звонок. Зачем я стою? Но на улице была жара в целую тысячу градусов, и чем дольше мы стояли, тем больше завивались мои волосы. Наконец я позвонила, и почти сразу же Стюарт открыл мне дверь. За его спиной появилась Мэри и, взяв мою сумочку и поцеловав меня в щеку, завела в дом. Я вяло поздоровалась со Стюартом, который, как и вся прислуга Эвергрина, не признавал меня. Он всегда был худощавым, постным мужчинкой; а теперь, в преклонном возрасте, еще и согбенным.
– Здравствуй, дорогая, – сказала Мэри. Она оценивающе и в то же время нежно осмотрела меня с ног до головы.
На ней была простая юбка и блуза – ее обычная форма. Если бы она родилась в эру брюк, она бы, кроме них, ничего не носила. Только одна вещь намекала на ее богатство: бриллиант размером с вишню на безымянном пальце. И конечно же, ее манеры, будто бы мир прогибался под нее, как, в принципе, он и делал, с тех пор как она вышла замуж за Фарлоу.
Она использовала свой недостаток красоты как преимущество. Никто не ожидал такой силы духа от столь непримечательной женщины. Она считала, что хорошая внешность – это фривольность, признак легкомысленности. Тем не менее она наслаждалась красотой Джоан. Я помню, как мы, собираясь на школьный бал, крутились перед зеркалом в ванной, а Мэри, стоя в дверях, наблюдала за нами – наблюдала за Джоан. Можно было бы подумать, что Мэри завидует красоте Джоан. Но то, что я увидела во взгляде Мэри в тот день, – не было ревностью. Это была гордость, это было особое восхищение.
– Сегодня ты – просто что-то, – сказала она, кивая на мой сарафан. Он был простым, прикрывал плечи и спадал на колени. – Сюда, – бормотала она, – Фарлоу в своем кабинете.
Фарлоу сидел за массивным письменным столом из красного дерева и рассматривал журнал – и это было выгодное для него положение: никто не мог бы подумать, что его мозг превращается в вату. Он выглядел совсем как тот самый привлекательный Фарлоу Фортиер, каким он был в моей юности. Возраст, конечно, оставил свои отпечатки: седые волосы, глубокие морщины на щеках, которые он заполучил, годами работая на нефтепромыслах. На столе стояла всего одна фотография в серебряной рамке: Джоан в детстве. Она сидела на пони и улыбалась в объектив.
Внезапно на пороге я засомневалась и разволновалась, но Мэри, положив руку мне на спину, подтолкнула меня вперед.
– Джоан? – подняв взгляд, спросил Фарлоу. Журналом, на который он глазел, оказалась какая-то дешевая желтая пресса, полная картинок как раз для его возраста.
– Нет, Фарлоу, – сдержанно сказала Мэри. – Это Сесе, лучшая подруга Джоан. Она вышла замуж за Рэя Бьюкенена. Она нам как вторая дочь.
Она подошла к Фарлоу, а я осталась глупо стоять у порога. Она разгладила воротник Фарлоу, помогла ему встать и проводила к креслу, жестом пригласив меня сесть рядом.
– Она жила с нами несколько лет, в старшей школе. Как долго, Сесе?
Как и у всех влиятельных женщин, у Мэри была память, как у слона. Но она хотела вовлечь меня в разговор.
Я прочистила горло:
– Два с половиной года. После того как моя мама умерла, а папа бросил меня. Каждое воскресенье мы обедали на улице. Дори подавала жареную курицу и бисквиты на одноразовых тарелках. Хорошо было.
На секунду Мэри взглянула на меня. Зря я упомянула Дори, которая ушла из семьи Фортиер под загадочным предлогом несколько лет назад.
Я хотела взять слова о Дори обратно, но тут заговорила Мэри:
– Дори с Иди так заботились о тебе и Джоан, и так долго…
Последний раз я видела Иди на похоронах мамы; в самом конце, во время приема гостей, она обняла меня. Эти объятия были такими знакомыми, что я закусила щеку, чтобы не заплакать. Мне хотелось, чтобы она никогда не переставала обнимать меня.