Услышав упоминание о Джоан, Фарлоу оживился. С болью я видела, что он очень красиво одет, в хорошо выглаженных льняных брюках и нежно-голубой трикотажной рубашке, ботинки сверкали, как всегда. Томми ежился у меня на руках, поэтому я поставила его на пол, предварительно посмотрев на Мэри, чтобы убедиться, что она не против; она кивнула. В кабинете не было третьего кресла, поэтому она присела на край письменного стола Фарлоу, напоминая мне, как ни странно, наставницу.
Томми пятился, пока не натолкнулся на мои колени. Рука сына была у него во рту, как и всегда в новой обстановке.
– Он стесняется, – сказала я. – Давай вытащим ручку изо рта.
Я пожалела, что не взяла игрушечный поезд, чтобы отвлечь его.
Внезапно Фарлоу хлопнул в ладоши.
– Какой прелестный мальчуган! – сказал он, смеясь. – Прелестный!
Я покраснела от смущения. Фарлоу наклонился вперед.
– Ты кто такой? – мягко спросил он Томми, а когда я посмотрела на Мэри, она, улыбаясь, пожала плечами. «Лучше посмеяться над чем-то, чем плакать», – всегда говорила она, если Джоан или я были чем-то расстроены. Я давно не вспоминала этого. Но во время наших драматических школьных лет она часто произносила эту фразу.
– Проблеск его недели, – сказала она, а я подумала, что речь идет о нашем с Томми визите, но она продолжила: – Когда приезжает Джоан.
– Могу себе представить, – сказала я.
– Как у нее дела? – спросила Мэри.
– У нее?
– У Джоан, – сказала она с осторожной обыденностью, и я поняла, что Мэри пригласила меня в Эвергрин, чтобы разузнать, что я знаю о Джоан.
– О, – нервно смеясь, сказала я. – У нее все в порядке. На днях мы разговаривали, и все было хорошо, – уверила я и повторила: – В порядке.
Мэри кивала, а я не могла понять, что ей известно: слышала ли она о том, что у Джоан в доме живет мужчина, позвала ли она меня для того, чтобы выяснить, насколько далеко распространился этот слух? Или ей было известно лишь то, что ее дочь снова пропала? По крайней мере Фарлоу никогда не мог понять поведение дочери. И сейчас не понял бы.
– Она с вами связывалась? – спросила я, когда Мэри вперила в меня благосклонный взгляд.
– Мы готовимся к жаркому лету, – сказала она.
За разговором мы перестали следить за Томми и Фарлоу. Сначала Томми с подозрением относился к Фарлоу, но теперь он сидел у него на коленях. Я уже собралась уходить и стояла у входной двери, Мэри крепко обняла меня. В отличие от большинства женщин ее прикосновения были грубыми.
– Спасибо, что пришла и привела мальчика. Это немного подняло Фарлоу настроение, – сказала она. Она схватила мою руку и не отпускала.
Я ничем не могла помочь Мэри. Я не знала, чем занимается Джоан, – и это правда. Я не знала, как скоро она решит проведать Эвергрин и почему она прячется. Конечно, она знает, как родители ее любят, особенно Фарлоу. Раньше я беспокоилась о Джоан, но теперь – разозлилась. Она уже взрослая. Ей больше не девятнадцать. Я не должна стараться не подвести ее. Это она должна стараться не подвести мать, отца. И меня.
Я усадила Томми в машину и села за руль. Джоан была так добра ко мне, когда я впервые приехала сюда. Была добра ко мне, когда умирала моя мама. Она была более чем добра. Она проявляла сострадание ко мне и к моей маме, несмотря на свой юный возраст. А теперь она не могла оторваться от своего ухажера, от секса – называй как хочешь – вместо того чтобы побыть с отцом, который, теряя рассудок, все еще тоскует по дочке.
Глава 9
Я помню каждый дюйм тела моей мамы, даже сейчас, спустя столько лет. Такие вещи, как то, что случилось с ней, не забываются. Впервые увидев ее раны, когда медсестра меняла повязки, я побежала в ванную и меня вырвало. Они выглядели так, будто ребенок играл с ножницами, и уж никак не были похожи на аккуратную работу хирурга. Слава богу, мама тогда спала. Медсестра смотрела на меня с сочувствием.
– Ты привыкнешь, – сказала она, но я не привыкла.
Моей маме делали операцию по удалению опухоли в левой груди, которую обнаружил ее доктор после того, как она пожаловалась на изжогу. Она проснулась в больнице, и обеих ее грудей уже не было. Ей было тридцать шесть лет. Она не могла поднять руки, потому что во время операции были задеты и мышцы. Дома отвести ее в ванную было невозможно, поскольку она не могла взяться за мою шею, поэтому она ходила на утку. И помочь ей могла лишь я – она не терпела медсестер, которых присылали из больницы, а присутствие Иди было возможным лишь тогда, когда мама была настолько напичкана лекарствами, что не думала о том, кто ее видит.
В этом все и дело, и я понимала ее. Нельзя сказать, что меня не возмущала внезапная близость с мамой, – конечно, возмущала, – но я прекрасно понимала, почему она отказывалась от помощи чужих людей. Я понимала, почему она принимала меня. Она любила меня, потому что ее любовь ко мне – это биологический факт: я ее дочь. А она моя мать. У нее не было выбора. Когда мама заболела, я бы сказала, что она никого не любит. Но приближение смерти оголило ее животные инстинкты.