Стеклянное блюдце Томми загремело о стол. У меня ребенок – катастрофа. Стоило мне на секунду отвлечься, как его щеки, руки и футболка были в шоколадном сиропе. Теперь он испачкает машину.
– Томми, – укоризненно сказала я.
Он внимательно поднял глаза, ложка балансировала в его ручке.
Прямо сейчас Джоан спит или возле бассейна, или в постели с Сидом Старком. Прямо сейчас я бы с удовольствием поменялась с ней местами.
На следующий же день я поехала к Джоан. Думаете, я могла ждать, пока Джоан придет сама? Нет. По крайней мере я здраво понимала, на что я способна, а на что – нет. Я могла хранить секреты. Была способна на огромную верность. Мне была свойственна честность, чуждая многим людям. Но я не была терпелива. Я не умела абстрагироваться от волнующих меня вещей. Мысли о людях, которых я любила, постоянно вертелись у меня в голове. Они были со мною везде: дома, когда я после кофейни укладывала Томми спать; в супермаркете, когда покупала продукты из списка, которые Мария забыла взять; в химчистке, откуда я забирала костюмы Рэя; снова дома.
Я подождала до обеда. Дорога от моего дома до ее была короткой – три минуты, максимум четыре, – а мир, по которому я ехала в своей машине, был спокойным – лишь на обочине у распылителя воды играл ребенок, садовник подстригал изгородь. Было слишком жарко. Я ехала с опущенным окном, но даже ветер был похож не на ветер, а на сухую, беспокойную волну воздуха. Я могла включить кондиционер – наша машина была из первых автомобилей с кондиционером, – но тогда температура становилась какой-то неестественной, будто я где-то в тундре.
Выйдя из машины, я была уже насквозь мокрая.
Я прошла вдоль дома, оценивая клумбы с гортензиями и индийской сиренью, на которые Джоан было плевать; я надеялась увидеть Джоан и избежать встречи с Сари.
Железный забор, окружающий бассейн и задний двор Джоан, был массивным, так что репортерам, вечно рыскающим вокруг дома, тут было нечего делать. Забор установили на следующий же день после одного инцидента, когда в прессе появилась неподобающая фотография.
Я знала, где лежит ключ от ворот, но, нарезая круги вокруг сада, служащего прикрытием для забора, я заметила, что они приоткрыты. Все, что я сперва увидела, – это ногу Джоан: ее накрашенные ногти и на удивление плоскую стопу. (Разве все не думают, что стопы Джоан Фортиер идеальные – маленькие и выгнутые? На самом деле они среднего размера, плоские и немного широкие.) Затем ее икру, блестящую от масла. Ну а потом уже всю остальную Джоан. Она была голая, как младенец, ее тело блестело от масла. Я почувствовала запах – кокосовый, тропический – и расстроилась по непонятной мне причине.
Она ненавидела следы от купальника. Впрочем, как и все мы, но мы более осмотрительно выбирали, как и где загорать. Мы не снимали нижнюю часть купальника. Мы загорали на животах, осторожно снимая верх и оставляя его на шее, чтобы, если подойдет незнакомец, быстро надеть обратно.
Но я ведь не незнакомец. И все же было бы намного лучше, если бы Джоан была более скромной. Я видела ее голой так много раз, что невозможно посчитать, даже если захотеть; я знала все этапы развития ее тела – от маленькой девочки до взрослой женщины; я знала ее худые загорелые бедра; волосы на лобке, на удивление, более темные и грубые, чем можно было себе представить; длинное, крепкое туловище и тяжелую, некрасивую грудь. Джоан просто необходимо было поддерживать грудь бюстгальтером, чтобы сделать ее красивой.
Наверное, с помощью груди и стоп Бог напоминал Джоан Фортиер о том, что она смертная.
Джоан не было до этого дела. Она никогда не получала особого удовольствия от своей красоты. В то время как я с нетерпением раскрывала каждый новый выпуск «Городского глашатая», пролистывала все скучные разделы, желая поскорее увидеть фотографию, на которой Джоан так и светилась красотой, держа за руку какого-то мужчину (впрочем, ей всегда удавалось выглядеть так, будто это мужчина держится за нее), Джоан лишь изредка смотрела на них.