– Наверное, у Фарлоу целая тысяча слуг, иначе как управиться с таким участком?
Мысленно я не могла решить, стоит ли поправлять Рэя или же оставить все как есть. Конечно, он понимал, что Фарлоу уже не в состоянии принимать решения, что дни, когда он был ответственным за все, в далеком прошлом. Он даже не может самостоятельно одеться. И, естественно, он не нанимает садовников и не говорит главному из них, что делать с зимними клумбами.
Но затем Рэй включил радио и принялся насвистывать мелодию «Love Letters in the Sand», и стало ясно, что он больше не думает об Эвергрине, о Фарлоу или о роли Мэри в благоустройстве их участка. Он вообще не сильно много думал о Фортиерах, только желал, чтобы я начала меньше думать о Джоан.
Он уложил волосы помадой, и я заметила небольшой засохший кусочек на его виске. Я убрала его, а Рэй поймал мою руку и поцеловал ее. Я думала, что он сейчас ее отпустит, но он продолжал держать. Я была тронута.
Он держал меня за руку всю дорогу до «Трилистника» и отпустил, чтобы свернуть в очередь на парковку, которая протянулась через всю улицу.
– Боже всемогущий, – сказал Рэй, заняв очередь и поставив машину на нейтральную передачу. – Кажется, сам Элвис приехал.
– Нет, – возразила я, – всего лишь Бриллиантовый Гленн.
На удивление, очередь двигалась достаточно быстро, камердинеры старались работать расторопно – хотя Элвиса там не было, но зато были все остальные. Бриллиантовый Гленн Мак-Карти, как всегда, сидел в углу, развлекая толпу. Он перебрасывал золотую зажигалку с огромным бриллиантом из руки в руку. «Трилистник» больше не принадлежал Мак-Карти – он потерял его во время одного из финансовых кризисов – но сам клуб все еще был его. Мак-Карти заметно постарел, относительно нашей молодости, – щеки опустились, волосы стали реже. Годы его не щадили.
– Бедный официант, – сказал Рэй, кивнув в сторону высокого уставшего мужчины, принимавшего заказы у столика Мак-Карти. – Я слышал, что он не дает чаевых.
– Такой богатый мужчина?
Рэй пожал плечами:
– Сколько у тебя есть и сколько ты даешь – не всегда совпадает, дорогая.
Он поцеловал меня в щеку. Сочувствие к Мак-Карти вмиг испарилось.
Вдруг я увидела Сиэлу и Джей-Джея у бара. Сиэла помахала нам, и я потащила Рэя сквозь толпу сверкающих тел. Мы все были немного потными, лучше сказать – «блестящими». Я прошла мимо грузной леди, вытирающей лоб носовым платком; на тонкой ткани остался оранжевый след от ее тонального крема. В помещении был кондиционер, работали вентиляторы, но всего этого не хватало – люди все прибывали и прибывали в клуб.
– Тебе, наверное, жарко? – прошептала я Рэю. – Не хотела бы я оказаться сейчас в твоем пиджаке.
– Или в брюках, – сказал Рэй, когда мы подошли к бару. – Это единственный раз, когда я завидую вам, леди. – Он провел пальцем по моей ключице, остановившись у изгиба на платье. Второй раз за вечер я подумала, что Рэй сегодня проявляет инициативу.
– Дайкири и джин-тоник? – спросил бармен Луис. Я дома.
Сиэла протиснулась между Рэем и мной, пока тот забирал наши напитки.
– Рэй сегодня отлично выглядит, – сказала она, и я покраснела.
– У него сегодня хорошее настроение.
– А почему бы и нет? Эта ночь совсем не похожа на другие. Я слышала, Мак-Карти потратил десять тысяч на фейерверки. У нас столько ликера, что можно наполнить бассейн. Джей-Джей уже пьяный. И я скоро буду.
Мне вдруг захотелось рассказать Сиэле о Томми, эти слова прямо рвались наружу. Он заговорил! Я бы так и сказала. Просто немного позже, чем остальные, вот и все. Но ведь Эйнштейн заговорил только в пять лет.
Рэй рассказал мне о нем вчера. Сиэла внимательно наклонилась вперед. На ней было открытое платье с бриллиантовой брошью в форме звезды, приколотой на правой груди.
– Ты что, язык проглотила?
Я покачала головой и притронулась к ее броши. Я могла бы никогда и не сказать ей о Томми, в этом не было ничего страшного. Это просто секрет, мой и Рэя. Томми никогда не узнает, как мы переживали.
– Мне нравится, – сказала я.
– Скоро будет фейерверк.
– Ах, – сказала я. – точно.
– А Джоан? – спросила Сиэла. – Где звезда этого клуба?
– Понятия не имею. – Я выпила свой дайкири так быстро, что он обжег горло.
Мы танцевали. Мы пили «Голубые Гавайи» в честь Дня независимости, даже мужчины, и ели маленькие канапе, когда официанты в белых перчатках проходили мимо нас с бесконечными серебряными подносами: фрикадельки на красных шпажках; прямоугольные копченые сосиски; крошечные сэндвичи с ростбифом средней прожарки под соусом из крови и голубики. Я проглотила около тысячи закусок и залила все это дюжиной коктейлей, но мое платье ничуть не стало мне жать, макияж не испортился, а когда я ходила в уборную, то увидела, что мои волосы все так же аккуратно лежат во французском пучке.