В доме для незамужних матерей она провела четыре месяца. Она легла в роддом на месяц раньше, в августе. А когда проснулась, то поняла, что она в больнице в Далласе. Прежде чем открыть глаза, она услышала женский голос, который сказал, что что-то пошло не так, одна из Божьих шуток.
– Медсестра сказала, что он нездоров. Вот так я узнала, что у меня родился мальчик. И тогда они отвезли меня к нему. Я потребовала этого. – Она посмотрела на меня. – До того момента я в жизни не хотела ничего сильнее. Все, что мне было нужно, – это увидеть своего малыша.
Медсестра отвезла ее в инкубатор. Ребенок Джоан был там один, и она без слов поняла, что это комната для больных детей. Его глаза были закрыты. Он был твердым на ощупь. У него были темные волосы. Джоан удивила их густота. Щеки были усыпаны красными точками. Малыш открыл глаза, Джоан никогда не видела глаз такого цвета: темно-синие, чуть ли не черные. Джоан дотянулась до стеклянной кроватки, прикоснулась к его темным бровям, на его лице они выглядели как кляксы. Она поняла, что любит его еще больше. Ведь он болеет. Она должна была защитить его.
– У него возникла проблема с дыханием во время родов. Кислород. Его не хватало. – Ее предложения были короткими, скомканными. – Ему поставили питательную трубку. – Она прикоснулась к носу, где, как я поняла, трубка подсоединялась к телу ребенка. – У него были приступы. Его ужасно трясло. Он никогда не стал бы таким, каким мы его себе представляли. А каким мы его представляли? – Она пожала плечами. – Мы думали, он будет идеальным. Именно так я и думала все это время в доме. Я думала: у меня родится идеальный ребенок, он отправится к идеальным родителям, а я смогу уехать. На одно побережье, или на другое, или, может, в Европу, и мне даже не придется думать о нем, потому что я знала бы, что его жизнь – идеальна. – Она издала придушенный звук, что-то среднее между смехом и всхлипом.
Если игнорировать факт пищевой трубки, ребенок выглядел как и все другие дети. Никого в больнице не заботило имя Джоан; спустя время стало понятно, что ни медсестры, ни доктора не знают, кто она. Там существовала какая-то классификация. Но Джоан в нее не входила. Она не была незамужней матерью. Не была матерью больного ребенка. Она была никем. Джоан думала о Калифорнии, о том, как малыш почувствует тепло солнца на своих маленьких щечках. До того, как она узнала это, этот крошечный малыш уже входил в ее планы.
Мэри приехала спустя две недели после родов. Джоан проснулась и увидела ее у детской кроватки. Ребенка принесли из инкубатора для Мэри. Джоан охватил до того сильный приступ ужаса, что она думала, что ее вырвет.
– Она сказала, что он прекрасен. Мне даже показалось, что она разрешит оставить его. Но я ошибалась. Она сказала, что он отправится домой. «Лучший из тех, что мы смогли купить». Я сказала «нет». – Джоан засмеялась. – Она не привыкла слышать от меня это слово. Вообще от кого-либо. Она вернулась в Эвергрин. Я знала, что выиграла не войну, а лишь поединок.
Мэри поселила Джоан в обустроенной квартире в Далласе, недалеко от больницы. В красивом, приличном районе. Все дома здесь, включая и дом Джоан, были из красного кирпича, с ухоженными газонами. Когда в первое утро позвонили в дверь, Джоан увидела на пороге Дори с чемоданом в руке. Ее прислала Мэри.
Дэвиду был необходим круглосуточный уход. Ему было постоянно неудобно. Когда его держали на руках, его спина прогибалась и он плакал. Если его сажали, он не мог двигаться и снова плакал. Ни на какой поверхности – ни на мягком матрасе в его колыбельке, ни на руках мамы – ему не было удобно. Его левый бок был таким твердым, будто деревянный.
– Однажды вечером я взяла его с собой в ванну, потому что просто не знала, что делать. И он сразу же прекратил плакать. Я была счастлива, как никогда. Я часами сидела с ним в ванне. Он любил воду.
– Как его мама, – сказала я.
Джоан с Дори по очереди сидели с Дэвидом. Дори полюбила его. Его было невозможно не любить, это беспомощное, неподвижное дитя с чертами старичка. Она записала ему среднее имя Фарлоу на свидетельстве о рождении. Она знала, что Мэри не одобрила бы, но все равно сделала это.
Джоан провела всю беременность, представляя себе свою новую жизнь. Теперь это казалось невозможным. Она перестала надеяться побывать в Голливуде, в Париже, в Стамбуле. А может, эта жизнь, которую она себе представляла, была нереальной, недосягаемой, и Дэвид лишь помог ей это осознать.