— Значит, Нокс по поводу настроений главковерха догадывался, а другие?
— Жанен, французик, представитель союзников, тоже.
Корнилов чувствовал, что в меру деликатно допрашивает Бондарина:
— Другие? Колчак?
— Как вам сказать-то, Петр Николаевич...
— Ну, как же, англичанин Нокс догадывался, француз Жанен догадывался, чехи Рихтер, Сыровой, Павлу догадывались, и наши русские – челябинский купец Лаптев, и знаменитость эсер Савинков, и премьер Временного правительства в Сибири Вологодский, кстати, нынче он клерк шанхайского банка, и серый кардинал Ванька-Каин Михайлов, кажется, бывший террорист. А Колчак? – допрашивал Корнилов. – Догадывался?
Бондарин задумался, задумавшись, проговорил:
— Герой Порт-Артура, Балтики, Трапезунда. Но ума отнюдь не проницательного.
— Догадывался?.. Он?
— Да что вы меня допрашиваете-то? – возмутился Бондарин. – Хотите сказать, что, если Колчак догадывался, тогда он был прав, устраняя меня? Впрочем, вы правы. Офицер моей, а потом и колчаковской армии вправе это знать. Я бы на вашем месте тоже узнавал бы. Ну так вот: победы колчаковским способом я не хотел. И Колчак об этом, конечно, знал!
— А в другую победу он не верил. Как же ему было поступить? Это многие поняли и только поэтому и воевали до конца: не видели другого способа борьбы, кроме колчаковщины.
Опять было молчание, долгое-долгое, потом Корнилов воскликнул:
— Нет-нет! Уж вы, пожалуйста, Георгий Васильевич, припомните, чего вы тогда хотели. Пожалуйста! Вам только кажется, будто вы уже забыли, только кажется, но вы все помните. Какой вы хотели тогда победы? Или – никакой?
Бондарин долго размышлял – это было его тайной...
— Я мир хотел заключить с Красной Армией, представьте себе, Петр Николаевич. Да! Мирный договор!
Вот как было: ему, Корнилову, рядовому пехотному капитану, доценту и философу, эта идея и в голову не приходила, он однажды решил воевать, и после того вопроса для него не было, а генерал? А главковерх, до последней косточки военный человек, тот?..
— Да разве красные пошли бы на мир? – воскликнул Корнилов. – Разве только при нашей безоговорочной капитуляции! Зачем им был мир, если на их стороне была верная победа? И в белой армии это многие поняли и только поэтому и воевали до конца! Полагая ту безнадежную войну делом русской чести!
Бондарин усмехнулся неловко, даже нервически, слабо стукнул по столу ладонью, наклонился к собеседнику.
— А пошли бы красные на мирный договор, пошли бы. Со временем я уверяюсь в этом все больше и больше! Троцкий нет, а Ленин пошел бы, да! Также, как на Брестский мир, он пошел бы и на мир со мной... С нами. Принцевы-то острова помните?
— Помню! Малозначащий эпизод военного времени.
— Значащий, значащий: союзники, Антанта, хотели показать миру, что большевикам мир чужд, и предложили ту мирную конференцию белых и красных на Принцевых островах и под своей эгидой... Было? Скажите: было или не было?
— Было. Но...
— И что же? Что же, Петр Николаевич, дорогой? Ленин, красные согласились тотчас послать делегацию на Принцевы, а белые? Белые отказались!..
— Потому и не согласились, что видели одну только проволочку. Покуда шли переговоры, красные собирались бы с силами.
— Не так, не так! Уж если бы народ почуял мир, он потребовал бы его и от белых, и от красных.
— Что он понимал-то тогда, народ? Когда никто ничего не понимал?
— Не в понятиях дело! Народ многих понятий не имеет, но чует исконным чутьем. Вот бы чего ему никогда не потерять – чутья! А вот еще доказательство: Дальний Восток! Кто побеждает, было яснее ясного, но я хорошо, я отлично помню, что Блюхер писал генералу Молчанову: «Господин генерал! Единственный выход для вас, и выход почетный – сложить братоубийственное оружие... Мы подтверждаем: свободный народ не мстит, и ваши офицеры, которые находятся у нас в плену, могут это подтвердить. Предлагаем вам с группой лучших ваших офицеров занять соответствующие должности в нашей армии... не обрекайте на поругание само имя русского человека... кто в эти годы отстаивал Россию в ее единстве против чужеземцев? Подумайте над этим, генерал... попытайтесь воскресить в своей душе действительную любовь к России... моя обязанность революционера и гражданина напомнить вам, генерал...» – Прикрыв глаза рукой с большим обручальным кольцом, Бондарин вспоминал фразу за фразой.