— Нэпманов ликвидируют? Вы думаете? Тогда зачем же вам предприятие, этот самый карнаубский воск?
— А вот и ответ на ваш вопрос: затем, что опять-таки привычка прошлого. Привычка какую-то собственность, движимость и недвижимость иметь, привычка ради этого жить и что-то делать, привычка до последнего дня жить так, как в прошлом жил. Я, например, привык, чтобы ресторанчики были, чтобы девочки были, чтобы курьерские поезда с проводниками, по-французски говорящими, были, чтобы благо шло неизменно ко мне, в мои руки, а не из моих рук. А что все это нынче объявлено прахом, который только и нужно, что отряхнуть со своих ног, это нехорошо! Это по природе человеческой неправильно и не бывает, а бывает наоборот, чем больше мы прошлым пренебрегаем, тем больше оно к нам привязывается и мстит нам.
— Мстит?
— Обязательно!
— Каким же образом?
— Простым. Взять, к примеру, вас. Вы что же, ушли от себя, прошлого, плановик, совслужащий и даже ответственный совслужащий? Вы только об этом подумали, только поверили, а тут прихожу я и говорю: «Нет уж, Петр Васильевич, будьте добреньки, похлопочите насчет карнаубского воска, а там, глядишь, и еще о чем-нибудь». Да! И не думайте, что роковая случайность, ничуть не бывало, это закон, и когда бы не я, то пришел бы к вам кто-то другой. Кто-то из прошлых ваших знакомых, кто-то другой из ГПУ, но пришел бы обязательно! Пришел и сказал бы: «Хотите отряхнуть прах со своих ног, Петр Васильевич? Прошлое хотите отряхнуть? Не выйдет! Нет, не выйдет!» И я даже не понимаю, как это вы, философ, столь легкомысленны к прошлому! Значит, дело было так: приходит инспектор-выдвиженец в советское торговое предприятие, раскрывает бухгалтерские книги. «А это что такое?» Ему долго объясняли, наконец для простоты сказали: «Вот это книга убытков. А вот это – доходов!» – «Ну, вот так бы и сказали сразу, не морочили бы голову. У вас чего больше-то: убытков или доходов?» – «Мы предприятие рентабельное, у нас доходы заметно превышают расходы!» – «Ежели заметно, тогда зачем считать убытки? Сосчитать доход, и вся недолга. А цифру убытков ликвидировать. И все тут». – «Видите ли, товарищ ревизор, убытки по всему Советскому Союзу считают, а не только мы одни». – «И зря считают, совершенно напрасно! Вот я от лица пролетарской массы напишу в Москву: зачем считать убытки, ежели фактически их нету, они перекрыты доходами? Напишу и, пожалуй, пойду на выдвижение. В Наркомфин! Как рационализатор пойду!» Так вот, дорогой Петр Васильевич, зачем нам считать убытки? Совершенно ни к чему. Сосчитаем доходы, и все дела. Ей-богу! Тут еще и такое немаловажное соображение: представьте, что завтра начинается утеснение нэпа, устранение от работы бывших офицеров и офицерш, попов и поповен, ну и всех прочих, это ведь представить себе очень просто. Ну, а мы? Мы с вами? Мы с вами будем в это время стоять на производстве карнаубского воска. Это же дело не нэпманом было в ход пущено, а вами, зампредом КИС! Это же будет государственное дело! Ну, государственное, а так, немного, ни то ни се, в общем, как будет нам удобно, так мы и повернем. В нужную нам сторону. То ли в государственную, то ли в частную. Что скажете?
— Скажу: разговор наш закончен. До свидания.
— Закончен? Вы так решили? Уж очень быстро решили по отношению к человеку, которому вы обязаны. Бесконечно обязаны!
— Я? Вам? Обязан? Никогда и ничем!
— Жизнью обязаны вы мне, Петр Васильевич! Всею своей жизнью, происшедшей после семнадцатого сентября одна тысяча девятьсот шестнадцатого года. Не помните?
Вот это, эту дату Корнилов помнил, потому что действительно в тот день он чудом был спасен... Он был поблизости от землянки командира полка, возвращался в расположение своего батальона, когда немцы, скрытно выдвинув на новые позиции орудия, начали обстрел наших окопов и тех долговременных блиндажей, которые тут были. Снаряд лег в такой близости от Корнилова, что еще немного, и достал бы его запросто. Корнилов бросился в воронку, которую только что взрыл снаряд, она еще дымилась пылью, еще пахла чем-то взрывным, была глубокой.
И только он прильнул к откосу этой воронки, откос вдруг тряхнуло, и не быстро, но неотвратимо на него двинулась масса земли, и он понял, что не хватит у него сил из этой могилы выползти, и движений у него не стало, дыхание было последним, тем лишь воздухом, который он успел глотнуть в миг, когда земля, весь земной шар начал обрушиваться на него.