— Что же там есть? Там, где истина?
— Не могу сказать, нет слов. Ни у кого их нет... Если бы слова нашлись, люди, не бывая там, догадались бы обо всем и сказали бы, и написали в тысячах книг обо всем, что там есть... Это и в нашей жизни бывает, я посмотрела энциклопедию на букву «с» – «счастье»: «Чувство, противоположное несчастью». Вот и там так же, что-то противоположное тому, что здесь. Какое-то мое «я», противоположное моему нынешнему. Там, наверное, какие-нибудь знаки, но не слова. Так может быть?
Корнилову хотелось на ее вопросы отвечать. Обязательно!
— В алгебре так! Да и в любой науке так же, и чем точнее, то есть чем совершеннее наука, тем больше в ней знаков и меньше слов. Совершенство бессловесно. И наоборот! Слова – это сумбурная практическая жизнь, а истина и логика требуют знаков: а, бэ, цэ, дэ...
Нина Всеволодовна потрепала легонько и коротко Корнилова по голове, это был ее знак внимания и одобрения, потом сказала:
— До, ре, ми, фа, соль, ля, си! Да? Мажор. Минор. Да?
— Гамма-лучи! – сказал Корнилов.
— Корнилов! – сказала Нина Всеволодовна.
«Лазарева!» – хотел сказать Корнилов, но сказал:
— Нина Всеволодовна...
— Тут другой знак: женщина, – согласилась она.
Господи, что она ему голову-то морочила? В ней столько было знаков – вопросительных, восклицательных и других, и других! Столько понятий, столько биографий – их открывать до конца жизни.
Он сказал:
— Господи, что ты мне голову-то морочишь? В тебе столько знаков, открывать их и открывать – до конца жизни!
— Открывай! Кто тебе мешает? Но, уверяю тебя, сколько бы ни открывал, придешь к одному и тому же: женщина.
Право же, так и было: они, все пережившие, все испытавшие, во всем были искушены, были заключением всего. Так и есть: последние Адам и Ева!
А что если на лестничной площадке, на дверях их квартиры вывесить объявление: «Здесь живут последние Адам и Ева. С девяти вечера до восьми утра не беспокоить!»?
С каким бы выражением на лице прочел это товарищ Прохин? Сапожков? Ременных? Новгородский? А с каким Сеня Суриков? Сеня Суриков в этой ситуации казался им смешнее всех...
Потом Корнилов спрашивал, каким образом эта женщина была женой Лазарева, неужели Лазарев, безбожник, соглашался с тем, что она была «там»? Или она скрывала свои похождения?
— Никогда ничего я не скрывала от него! Другое дело – о нем. Ему не всегда следовало знать все о самом себе, но обо мне – всегда и все!
Ее ничуть не смущали вопросы, которые так или иначе касались Лазарева, наоборот, в ней была потребность на эти вопросы отвечать, только сначала она чуть-чуть отодвигалась от Корнилова. Отодвигалась как бы к своему прошлому, к тому, что было и что прошло, и вот он должен был представить ей эту возможность, эту маленькую свободу. А тогда она говорила:
— Я не скрывала, что побывала «там».
— Он?
— Сказал: «Выбрось из головы!» Я и выбросила. Сразу же.
— Не испугалась? Ведь всем предстоит прийти туда.
— Когда я была рядом с ним, не все ли равно было, что со мной когда-нибудь будет.
— Угнетение? – осторожно спросил Корнилов. – Да?
— Наивный человек! Сколько тебе нужно объяснять: я только и делала, что искала его угнетения! Быть в рабстве у господина, которого ты сама себе и с великим трудом избираешь, это и есть земное счастье... А неземное там... Где-то высшее существует и без твоего выбора, существует для всех и само по себе... Конечно, я не пережила всей любви, какая есть, какая бывает на свете, но знаю я ее всю! И никто ничего не известного рассказать мне о любви уже не может. О какой бы любви я ни слышала, о какой бы ни читала, какую бы ни видела во сне или наяву, все-все это я знала раньше. Я Фрейда читала, Платона читала – ничего нового, ничего неизвестного!