Вместо ответа задержанный взглянул исподлобья на околоточного и, кивнув головой на печку, сказал:
– Надо бы дров подкинуть.
– Подкиньте, – разрешил Кандыба.
– А что, я тебе нанимался в истопники, что ли?..
Кандыба встал и подошел к печке. Нагнувшись, он неторопливо начал укладывать поленья на красные угли. Мужчина отодвинулся и молча наблюдал. Вдруг он быстрым и точным движением взял березовое полено, взмахнул и сильно ударил околоточного по затылку. Послышался хруст, словно удар пришелся по спелому арбузу. Кандыба выпрямился, но в глазах у него все потемнело, и он со стоном рухнул на пол.
5. СО ЗВЕЗДОЙ
В рабочем бараке было шумно Через тонкие перегородки комнат в коридор доносились пьяные голоса, топот ног. В одной из комнат тренькала балалайка и в разноголосицу играли три гармошки, а казалось, что их десяток.
Ребята в нерешительности остановились в темном коридоре. “Что делать? Идти славить по комнатам или спеть здесь?”
Открылась дверь, и в коридор вышел Никитич. Придерживаясь одной рукой за стену, он неуверенным шагом направился к выходу. Поравнявшись с ребятами, посмотрел на звезду и подмигнул.
– Славить пришли? – спросил он и, не дожидаясь ответа, вышел на двор.
– Пойдем к Данилову, – предложил Кузя.
– Данилова дома нет. Он холостой, в гости пошел к своим, – ответил Вася.
Вернулся Никитич и, прислонившись спиной к столбу, уставился на ребят.
– Ну, что стали? Зачинай! – сказал он, засунув руки глубоко в карманы и поеживаясь от холода. Борода у него торчала в разные стороны, брови нахмурены.
Кузьма неуверенно запел: “Рождество твое…” Остальные подхватили. Пели тихо, медленно. Голоса от волнения дрожали. В конце молитвы осмелели и “Дева днесь” пели звонко, перекрывая пьяный шум барака.
Гармошки замолкли. В коридор выскочили сначала дети. Все они были сегодня в новых рубахах, платьях, причесанные, с чистыми лицами, и только вокруг глаз у них не отмылась угольная пыль.
Впрочем, и у взрослых, которые вышли следом за ними, глаза были словно нарочно подведены черной краской. v От раскрытых дверей стало светло. Женщины, увидев славелыциков, возвращались обратно, выносили и совали им по карманам гостинцы: картофельные шаньги, куски морковных пирогов, леденцы. Сердобольная Настасья принесла громадную коврижку и, положив ее на руки Марусе, заплакала.
– Сиротки горемычные…
Рабочие сумрачно смотрели на сгрудившуюся стайку ребят. Это был живой памятник кровавой битвы и горького поражения.
Когда кончили молитвы, Карасев, как и условились, снял шапку. Пока он ходил по коридору, спели шуточную песенку:
“Славите, славите,
Вы меня не знаете.
Открывайте сундучки,
Подавайте пятачки
Или гривеннички”.
Пятаки давали охотно. Никитич вытащил из кармана смятый рубль и, протянув Зотову, сказал сквозь зубы:
– Василий! Отца не забывай… Эх!
Он ударил кулаком по столбу так, что многие с опаской посмотрели наверх: как бы балки не упали.
Посыпались приглашения “погреться чайком”, “погостить”, но Вася наотрез отказался. Приятелей, которые обступили их плотным кольцом и просили взять с собой, он без церемонии растолкал.
– А сами-то что? Делайте звезду и ходите.
Выйдя на мороз, славельщики чуть не плясали от радости В прежние годы за все рождество они не собирали столько денег и гостинцев, сколько собрали сегодня в одном бараке.
– Старый Трифон полтинник дал, – рассказывал Карасев. – Хамидуло – гривенник… Ей-богу! Татарин, а дал гривенник!
Вася молчал. Он понимал, что дело тут не в празднике. Шахтеры давали деньги не для баловства, не на конфеты. Это была помощь сиротам.
У Маруси не было варежек, а засунуть руки в рукава полушубка мешала Настасьина коврижка. Пальцы щипал мороз. Девочка чуть не плакала, но стойко терпела.
– Пойдем на Доменный угор! – крикнул Карасев.
– Сначала к инженеру, – ответил, не оглядываясь, Вася.
По пути зашли к Карасеву и выложили на стол гостинцы. Шаньги поломались. К леденцам прилипли крошки мусора.
– Вот удивленья-то будет мамке! – сказал Карасев, глядя на кучу еды.
– Васька, надо мешок взять, – предложил Кузя, счищая мусор с конфет.
– Есть у тебя мешок, Карась? – спросил Вася.
Карасев вышел в чулан и через несколько минут принес запылившийся берестяной бурак.
– Мешок занятой… Вот бурак.
Зотов взял бурак, вытащил деревянную крышку, понюхал.
– Много ли тут унесешь?
– Много. В него цельное ведро браги уходит… И не сомнутся, если пироги, – горячо вступился за бурак Карасев.
Бурак был большой и легкий. Повертели, повертели и решили взять. Маруся вытерла с него пыль подолом платья, а нести поручила Сене, имевшему теплые варежки. Переменив свечку в звезде, отправились к инженеру.