Напротив Сережи, едва касаясь коленями стула, лежит животом на столе кудрявая розовощекая девочка и держит в руках пучок красных бумажных полосок.
На столе лежат: разноцветная бумага, ножницы, клей, кедровые орехи, перемешанное со скорлупой, тарелка с водой, смятое полотенце. Нянька, сидящая сбоку, режет узкие полоски, а Сережа клеит цепь для елки. Цепь лежит уже на полу горкой, а конца работе не видно.
– А теперь красная… – говорит девочка и протягивает полоску.
– Нет, синяя, – с усмешкой отвечает мальчик и берет со стола полоску синего цвета.
– Ну вот, опять синяя… Няня, что он все синяя да синяя!..
– Ему видней, Ритуша. Пойдем-ка лучше спать.
– Нет… Я не хочу спать. Я когда сама захочу… – плаксиво тянет она, видя, что нянька положила ножницы и отодвигает бумагу. – Пускай тогда и Сережка идет спать.
– Он старше. Ему можно еще часок посидеть.
В это время в столовую вошел высокий мужчина с коротко подстриженной квадратной бородкой. Увидев его, девочка соскользнула со стула и бросилась навстречу.
– Папа пришел!
Инженер подхватил дочь на руки, нежно поцеловал в щеку и, устроившись к столу, посадил ее на колени.
– Папа, а Сережка мне не дает клеить, – вытянув нижнюю губу, пожаловалась она, разглаживая отцовскую бороду. – Я тоже умею…
– Ну да, умеешь ты… Она, папа, криво клеит и все перемазала… Посмотри, на что у нее похоже платье!
Отец взял руку девочки и шутливо продекламировал:
“Шаловливые ручонки,
Нет покоя мне от вас,
То и дело натворите
Вы каких-нибудь проказ…”
– Папа, ты не уходи… Я сейчас… – сказала Рита и, соскользнув с колен, убежала в спальню.
– Папа, а мама пришла? – спросил мальчик.
– Нет, Сережа, она осталась танцевать.
– А почему ты вернулся?
– Потому что соскучился без вас, – с грустью ответил отец. – К тому же танцевать я не умею.
Вернулась Рита и, забравшись на колени к отцу, снова начала разглаживать бороду на пробор. Откинувшись на спинку стула, Георгий Сергеевич Камышин закрыл глаза. Руки дочери приятно щекотали подбородок, и ему было тепло, уютно.
– Папа, ты спишь? – шепотом спросила девочка.
– Нет.
– Открой глаза.
Георгий Сергеевич исполнил просьбу дочери, но сейчас же опять закрыл их.
– Звонят! – сказала Рига.
Кухарка была отпущена в гости, и нянька, положив ножницы, отправилась в прихожую открывать. Через минуту инженер услышал, как она прошла в его кабинет, где топился камин.
“Кто же приходил?” – подумал он.
– Папа, на улице мороз? – взглянув на опущенную штору, сказал Сережа.
– Да. Крепкий мороз.
– А ты его видел? – неожиданно спросила Рита.
Георгий Сергеевич открыл глаза и с удивлением посмотрел на дочь.
– Кого видел, Ритуша?
– А деда Мороза?
– Ах, деда Мороза! Нет. К сожалению, не видел.
– Папа, расскажи что-нибудь! – попросил Сережа.
– Про колобок! – сейчас же подхватила девочка.
– Да ну тебя с колобком! Ты уж не маленькая. Нет, папа, ты лучше расскажи про настоящую жизнь, – предложил Сережа.
Эта необычная просьба сына удивила Георгия Сергеевича. Он внимательно посмотрел на сосредоточенное лицо мальчика и снова закрыл глаза.
““Рассказывать про жизнь”. Откуда у него такой странный вопрос?” – думал он.
Рита оставила бороду и, в ожидании рассказа, завозилась на коленях, устраиваясь поудобнее.
– Ну, папа, не спи! – сказала она, гладя теплыми ручками по щекам.
– Я не сплю, Ритуся. Я думаю, о чем бы вам рассказать…
– Рита, не мешай, и сиди, как мышь в крупе, – строго сказал Сережа.
Девочка с минуту молчала, обдумывая приказание брата, и нерешительно возразила:
– Я не умею, как мышь… Я лучше, как ты.
Что же он может рассказать сыну интересного о жизни? – думал Георгий Сергеевич. Особенно сейчас, после бури первой революции, когда сместились все понятия, когда лучшие надежды рухнули и когда сам он растерялся и никак не может разобраться в этой жизни.
Рассказывать не пришлось. До слуха его донесся второй звонок. В прихожую ушла нянька и скоро, открыв дверь в столовую, сообщила:
– Барин, к вам пришли.
Георгий Сергеевич посадил Риту на стул и поднялся.
– Работайте, детки…
…Иван Иванович Орлов приехал на работу в Кизел осенью. Невысокого роста, широкоплечий, с бритым лицом, на котором всегда играла ироническая улыбка, он произвел приятное впечатление в среде местной интеллигенции, но оказался нелюдим и избегал широкого знакомства. Никто о нем ничего не мог сказать ни плохого, ни хорошего.