– Папа, что это такое? – прервал Сережа размышления отца и, подойдя к нему, протянул руку, на которой лежал продолговатый предмет.
Камышин мельком взглянул, схватил предмет и, сильно побледнев, с ужасом спросил:
– Где ты взял?
– Здесь. Нашел около камина.
– Не лги, негодный мальчишка! Сейчас же сознайся, – где ты взял?
– Папа, я же говорю правду! Ты ушел в прихожую с Иваном Ивановичем, а я пошел сюда и увидел… у камина лежит эта штучка. Это буквы, папа? Они печатают, да?
Георгий Сергеевич растерялся. Сын без тени смущения, смело смотрел в глаза. Он говорил правду. “Но как могла попасть эта связка типографского шрифта в его кабинет? Да тут что-то набрано?”
Холодный пот выступил на лбу инженера, когда он разобрал слова.
– Сережа… мальчик мой! Знаешь ли ты, что за это могут сделать со мной? Меня могут повесить, как повесили Зотова… Что ты делаешь?! Что ты делаешь! Разве это игрушки?.. Боже мой! – простонал он, и на лице его изобразилось такое страдание, словно заболели зубы.
– Папа, я же не знал, – со слезами пробормотал Сережа. – Я не нарочно нашел….. Она тут лежала… Может быть, полицейские потеряли?..
При этих словах Георгий Сергеевич вскочил, как будто его шилом укололи.
– Да, да… Это он подбросил! – заговорил Камышин, бегая по кабинету. – От него можно ждать все, что угодно! Да, да… Это он! Это провокация!.. Но тогда он должен вернуться с обыском… Что делать?
В этот момент раздался звонок в прихожей. Отец и сын, оба бледные, со страхом смотрели друг на друга, готовые бежать, прятаться. Страх, панический страх, от которого подкашиваются ноги, путаются мысли и теряется воля, охватил инженера. “Что делать? Куда скрыться?” В голове мелькнула мысль научить сына сказать, что он нашел эту связку где-нибудь вне дома. “Нет, Сережа мал, запутается и сделает еще хуже”.
– Подожди… Сейчас… Нет… Нет… Сейчас…
Камышин заметался по кабинету в поисках места, куда бы можно было спрятать эту страшную находку. Наконец сообразил, что в доме ее оставить нельзя.
– Вот что… Слушай меня внимательно… Пойди на кухню, открой форточку и выбрось… Впрочем, я сам… Никому… Слышишь, никому об этом не говори…
Снова раздался звонок. Георгий Сергеевич вытолкнул в столовую сына, а следом за ним выскочил и сам.
– Сейчас же спать!.. Притворись, что спишь… – прошептал он и дрогнувшим голосом крикнул: – Няня, откройте дверь!
Пока задремавшая старуха ворча надевала туфли, он прошмыгнул в темную кухню, крадучись подошел к двери черного хода, прислушался и с бьющимся сердцем снял крюк. На дворе было тихо. Размахнувшись, швырнул тяжелую связочку за забор и захлопнул дверь. “Упала в снег и глубоко утонула” – подумал он, и на душе сразу стало легче.
– Барин, там двое рабочих пришли, – сообщила нянька, встретив хозяина.
– Зачем?
– Кто их знает! Авария, может, на копях. Один-то шахтер с копей, Денисов, а другого впервые вижу.
Страх исчез, и вместо него появилось чувство жгучего стыда. Камышин прошел в спальню, нагнулся к лежавшему уже в кровати сыну, погладил его по голове и виновато сказал:
– Ничего, ничего, Сереженька… Теперь все будет хорошо. Не думай об этом. Постарайся забыть. Там пришли рабочие…
В кабинет он вернулся спокойный, причесанный, без малейшего признака пережитых волнений.
С рабочими он держал себя всегда просто, непринужденно, но никакого панибратства не допускал, стараясь быть требовательным и справедливым. Несколько снисходительно-барский тон давал понять им разницу в положении. Он был убежденным демократом, но высшее образование делало его на много голов выше, и это должно чувствоваться. Камышин любил быть учителем-наставником и, когда это было можно и удобно, – разъяснял, поучал. Рабочие, как ему казалось, ценили и уважали его.