Положение у мальчиков создалось тяжелое. Теперь надо было изворачиваться. Кузя сделал наивно-глупое лицо, рукавом рубахи вытер нос и преувеличенно-охотно, почти радостно, рассказал.
– А я нашел… Когда мы играли… бегали, значит. Вдруг я вижу, лежит такая штучка… ниткой перевязана. Смотрю, а там буковки… Ну я и взял…
Пристав расхохотался. И так он весело, заразительно смеялся, что заулыбались полицейские, Кандыба и даже сам Кузя. Только Вася оставался серьезным.
– Лежит штучка! Скажите, пожалуйста! – смеясь, повторял пристав. – Он и взял. А там буковки. Вот оно как просто оказывается? А я – то думал… Где же сейчас эта штучка?
– А я потерял, – простодушно ответил Кузя, разводя руками.
Продолжая улыбаться, пристав сходил в кабинет, принес евангелие и, найдя нужную страницу, показал ее мальчику.
– Твоя работа?
– Моя, – сознался Кузя.
– Баловался? – подсказал пристав.
– Да.
– Ай-ай-ай! Нехорошо! Аи, как нехорошо! Разве можно баловаться в церкви! Святую книгу испортил. Слова-то какие! “Долой царя”! Ну, а как же мы без царя будем жить?
Говорил он это таким тоном, каким говорят с провинившимися маленькими детьми или с умными собаками. Вася чувствовал, что пристав издевается над Кузей, и угрюмо ждал, что будет дальше. Кузя, казалось, раскаялся в своем поступке и стоял, стыдливо опустив голову. Он верил в искренность пристава и внутренне ликовал, что так ловко его перехитрил. Поверил и Кандыба в простоту своего начальника и поэтому решил вмешаться.
– Так что, дозвольте доложить, ваше высокоблагородие…
– Ну что? – с раздражением спросил пристав.
– Не верьте ему…
– Замолчи, болван! – рявкнул Кутырин и, быстро подойдя, хотел ударить по глупой физиономии с выпученными глазами, но сдержался. – Если ты еще хоть одно слово скажешь, – шкуру спущу! Тупица! – прошипел он и отошел к окну.
Наступила неловкая тишина. Кандыба стоял навытяжку, боясь пошевельнуться. Обиженно моргая глазами, он недоумевал, почему так неожиданно и так сильно обозлился начальник.
Застыли без движения полицейские, и на их вытянувшихся лицах не трудно было прочесть испуг и удивление.
Никто из присутствующих не понимал хитроумного плана допроса.
Прикинувшись доверчивым простачком, пристав хотел расположить к себе мальчика, усыпить его настороженность, успокоить, а затем неожиданным вопросом вынудить признание.
“Все испортил идиот, – думал Кутырин, машинально разглядывая узоры на стенке, – тупица! Ну, как тут работать с такими остолопами! Хоть кол на голове теши! Ведь родятся же такие дураки”.
Через минуту, несколько успокоившись, пристав понял, что испортил не Кандыба, а он сам своей вспышкой: “Можно было бы не обращать внимания на этого болвана и продолжать допрос”.
Еще через минуту, окончательно успокоившись, он решил, что ничего не испорчено и можно продолжать. Сети расставлены, и мальчишка сунет голову в петлю раньше, чем сообразит, куда лезет.
– Учил я вас не вмешиваться в разговор и никогда меня не перебивать? – примирительно опросил он Кандыбу. – Учил или нет?
– Так точно, ваше высокоблагородие! – отбарабанил тот.
– Не люблю я, когда меня перебивают. Садись за стол и занимайся своим делом!
– Слушаюсь!
Пока Кандыба устраивался за столом, пристав несколько раз прошелся по комнате и, остановившись перед мальчиком, неожиданно спросил:
– А ты учился, Кушелев? Грамотный?
– Немного учился, -охот но ответил Кузя.
– Читать можешь?
– Могу.
– И писать?
– И писать могу.
– Ну вот… Могу, могу, а делаешь ошибки. “Далой”. Кто же так пишет? Правильно будет как? “Долой”, а не “далой”. Понимаешь? Почему ты сделал такую ошибку? – спросил он и впился глазами в лицо Кузи.
Но тот не растерялся. Вместо того, чтобы проговориться или оправдываться, как рассчитывал пристав, он пожал плечами и, потупив глаза, ответил:
– Это я ничего не знаю. Так было.
– Так было? – переспросил пристав. – Я вижу, нам придется с тобой другим языком говорить… Кандыба, принеси плеть!
Кандыба сорвался с места, шмыгнул в кабинет и сейчас же вернулся назад. Плеть он принес и подал обеими руками, как подают к столу блюдо с кушаньем. Пристав взял за рукоятку плеть, пальцами прихватил болтающийся конец и подошел к мальчику. Глаза его сузились, а на лице застыла мертвая улыбка.
Кузя побледнел, но стоял без движения.
Будучи убежден, что мальчика подучил печатать и дал шрифт кто-нибудь из взрослых, пристав собирался вынудить Кушелева назвать фамилию. Ему очень хотелось, чтобы этим человеком оказался Камышин. Инженера он органически ненавидел, как ненавидел всех либерально настроенных интеллигентов вообще.