– Не скажу!
– А нет, скажешь! – с улыбкой, словно дразня и подзадоривая, сказал пристав.
– Отца повесил… вешай и меня, “живодер”!
Аким Акимович знал, что его здесь наградили таким прозвищем, и неожиданно расхохотался.
– Ну, а что еще придумаешь?
– Все. Теперь больше слова не услышишь.
– Ну, что же делать? По-хорошему не хочешь… Сам виноват! – с сожалением сказал пристав и, взяв со стола деньги, неторопливо сложил их и спрятал обратно в бумажник. – Жаль мне тебя, Зотов. Честно говорю”– жаль! Все равно скажешь и ничего не получишь. Революционер тоже!.. Типографию спрятали, а подумал ты, – зачем? Кому она теперь нужна? Лежит где-то, ржавеет… Или ты надеешься, что отец с того света вернется и опять прокламации будет печатать? Не-ет, голубчики. Теперь всё! Больше бунтовать не придется. Кандыба! Чураков! – вдруг крикнул он.
Когда полицейские прибежали на зов начальника, он кивнул головой на стенку. Откуда-то взялась веревка, и через минуту руки у юноши были связаны. Вася не сопротивлялся. Его охватило какое-то тупое безразличие ко всему, и он равнодушно смотрел, что с ним делают.
Вот связали руки, но почему-то спереди. Ага! В стенку вбита скоба, за которую привязали руки. Вот заворотили через голову рубаху. Значит, сейчас будут бить. Звуки голосов, топот ног доносились глухо, словно в уши набралась вода, как это бывает во время купания.
– Последний раз я тебе советую, Зотов… Давай лучше по-хорошему сговоримся. Все равно, пока не скажешь, не выпущу! Оглох, что ли? Ну-ка, резани, Кандыба!
Острая боль обожгла спину, и Вася чуть не крикнул. От второго удара он дернулся вперед и что было силы прижался к стене, словно хотел уйти в нее… Еще… и еще… Он стиснул зубы, зажмурил глаза и затаил дыхание.
“Держись, Василий, крепко держись… Терпи за рабочее дело. Ты уж не маленький. Это тебе мерещится, а на самом деле не больно”, – мысленно уговаривал он себя, и ему казалось, что это говорит отец.
В наступившей тишине было слышно, как зловеще посвистывала плеть и коротким щелчком ложилась на голое тело. Ни крика, ни стона, ни просьбы о пощаде…
– Ты что, болван! Жалеешь? Ты как бьешь? – заорал вдруг пристав на Кан-дыбу.
– Ваше, высокоблагородие, я как полагается… Да разве его прошибешь, звереныша!..
– Не рассуждай! Бей!
Наконец, пристава прорвало. Он не выдержал и, подскочив к околоточному, выхватил у него из рук плеть.
– Запорю-у-у! Уничтожу-у… Щенок! – в бешенстве кричал он, нанося удары.
Плеть свистела, но воля победила, и боль уже притупилась. Теперь Вася был уверен, что стерпит и не такое и что страшно было только сначала. При каждом ударе он вздрагивал и все сильнее прижимался к стене.
Пристав устал. Он с силой бросил плеть на пол, выбежал в соседнюю комнату и нервно зашагал из угла в угол.
Кандыба вытаращенными от испуга глазами проводил начальника и подошел к юноше.
– Ты что, Васька… Очумел? Хуже будет…
Зотов медленно повернул к нему красное лицо, несколько секунд смотрел, словно не узнал, затем глухо сквозь зубы проговорил:
– А ты, Кандыбище, свое получишь… Если не я, так другие тебя найдут…
– Вот так углан! – не то с восторгом, не то со страхом, сказал Чураков, стоявший все время в стороне.
– Озверелый… Ну как есть озверелый! Волчонок! – пробормотал околоточный, вытирая лицо красным платком.
Вася не слушал. Уткнувшись головой в холодную стенку, он замер, а из глаз его катились крупные слезы. Спина горела, как будто ее поджаривали, но плакал он не от боли, а от бессильной ненависти, кипевшей в груди.
“Эх, ружье бы…” – с тоской шептал он.
И вдруг в голове молнией мелькнула мысль. – “Луньевка. Пожар в горе. Газ”.
Лет пятнадцать тому назад на одной из шахт, в Луньевке, вспыхнул пожар. Пожары в горе не такая редкость, но в тот раз не приняли вовремя мер и огонь с креплений перешел на уголь. Уголь не потушить. Забои с горевшим углем перегородили сплошной стеной или, иначе, перемычкой, чтобы прекратить доступ воздуха, а шахту забросили. Прошли годы, и никому не известно, прекратился пожар или уголь продолжает медленно гореть. В шахту спускаться нельзя. Она наполнилась углекислым газом. Это мертвый газ. В нем не может гореть свет и все живое моментально гибнет. Он не имеет ни запаха, ни цвета. Он значительно тяжелее воздуха и льется, как вода, растекается по всем забоям, штрекам и, наконец, начинает заполнять главный ствол.
“Сказать, что типография спрятана там, и увести пристава и других полицейских, – лихорадочно думал Вася. – Мы спустимся вниз и будем двигаться вперед, пока не погаснут фонари. А тогда все… Никто не уйдет. Газ поднимется и все захлебнутся. Спасать некому”.