Действительно, со стороны было видно, что Леонид Петрович очень слаб, но не жалуется, виду старается не подавать, а только констатирует: неожиданно заболел в апреле 1990 г... Вдруг оживился. — Но все равно я и сейчас работаю на больших машинах, например, на бульдозере.
Мы с Кильдюшовым познакомились в июне 1990 г. в московском Парке культуры и отдыха имени Горького, на выставке союза “Чернобыль” — Леонид Петрович подошел посмотреть экспозицию.
У Кильдюшова с собой были путевые листы, по которым он работал в Чернобыле. Он показал их теперь грамотным дозиметристам из союза “Чернобыль”, чтобы определили, сколько же у него в сумме набралось бэр. Оказалось — около ста... Но в путевых листах обозначены не все остановки, значит — больше ста.
— Я считаю, что к нам, работавшим в 86-м, народ очень хорошо относится. Даже в Киеве меня, выпившего, да еще с бутылкой водки милиционер не остановил, а только сказал: “Большое спасибо вам, ребята”.
ПЕРВОПРОХОДЦЫ
“Кто осмысленно устремляется ради добра в опасность и не боится ее — тот мужественен, и в этом мужество... Не тот мужественен, кому вообще ничего не страшно — тогда мужественны были бы камень и прочие неодушевленные предметы: нет, мужественный непременно боится, но стоит твердо”. — Это сказал Аристотель более 2400 лет назад.
Пожалуй, теперь самое время поговорить непосредственно о конкретных работах по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС. Эти будни были бы тяжелы для любого человека. Энергетик и без того постоянно испытывает повышенную нервную нагрузку из-за высокой сложности оборудования и обостренного чувства ответственности за сохранность врученных ему огромных ценностей и свой личный долг перед потребителями энергии.
Энергостроители, как и эксплуатационники — то есть энергетики любого из подразделений отрасли — восприняли аварию как общую беду. Возмутились, оскорбились самим фактом ее возникновения. И были правы. Но это — общая беда, притом не одних только энергетиков. Беда всего нашего народа. Значит, хочешь или не хочешь, а надо спасать положение.
Боюсь, что при нынешнем, искусственно насаждаемом, хотя и не характерном для россиян эгоизме и вообще жлобстве это не все понимают и тем обедняют свою душу.
С мая по сентябрь 86-го в Чернобыле было самое напряженное время. В первой половине июня я спросила В.Т. Гору, в то время начальника УС ЧАЭС, какие именно работы в данный момент выполняют его подчиненные.
— Дезактивируем территорию. Отделяем защитными железобетонными стенками второй энергоблок от первого, — рассказывал Владимир Тимофеевич, — строим подреакторную плиту, приступаем к сооружению нижнего яруса саркофага, так называемой стенки биологической защиты (он назвал самые опасные участки. Даже на месте строившегося канала — относительно безопасном — было 250 миллирентген в час); строим пункты унифицированной санитарной обработки (ПУСО), системы ливневых стоков, столовые. Особенно хорошо отмечу Южтеплоэнергомонтаж (ЮТЭМ), Южэнергомонтаж (ЮЭМ) и Спецатомэнергомонтаж (САЭМ). Все работают без выходных, с 8 утра до 9 вечера. Радиационная обстановка очень сложная, а сроки для выполнения этапов работы крайне жесткие. Понятия о сроках вообще приобрели совсем другие значения, чем в мирной жизни. Но в таких условиях мы приказывать не можем, даем задания людям только с их согласия. Однако не было случая, чтобы кто-нибудь отказался.
Практически все строительно-монтажные и организационные работы на Чернобыльской АЭС, на ее территории, а также на территории всей тридцатикилометровой зоны, за исключением собственно саркофага, все годы выполняли подразделения Минэнерго, притом в большинстве из них самым непосредственным образом участвовали ЮТЭМовцы. Очень хорошо помогали военные. Наружные стены “Саркофага” над семиметровым основанием возвело управление строительства Средмаша № 605 (УС-605), да и в сооружении плиты под фундаментом четвертого энергоблока активно участвовали шахтеры Донбасса и московские метростроевцы. Вот, пожалуй, крупномасштабно и все основные наши спасители.