Вскоре под землей работали одновременно представители всех занятых в этом деле отраслей. Пока шахтеры на своей полосе работали по одну сторону от центральной штольни, средмашевцы создавали графитовую прокладку и монтировали трубы для азота-охладителя, а минэнерговцы монтировали всю арматуру, укладывали сетку и бетонировали все это в монолит. И так далее…
Само по себе скопление в ограниченном пространстве такого большого количества разнохарактерных производственных подразделений, сотен людей — дело неординарное. Но они при этом умудрялись согласованно работать, помогать друг другу, до того ничего нс зная даже о существовании своих теперешних коллег. Это уже можно считать большой победой.
Итак, “воины инженерных войск начали отрывать котлован на открытой поверхности между зданиями реакторных отделений третьего и четвертого энергоблоков для проходки под реактор, — пишет Б.П. Иванов. — Целый день потрачен на то, чтобы разобрать “захороненный” еще при строительстве АЭС железобетон”. Затем к этой работе подключились киевские и московские метростроевцы. От всей этой деятельности над ними густым облаком поднималась очень “грязная” пыль. Наконец, шахтеры из Донбасса и из-под Тулы принялись за прокладку в подреакторное отделение пионерного туннеля.
Затем киевские и московские метростроевцы, шахтеры из Донбасса и Подмосковья принялись за прокладку в подреакторное отделение пионерного 136-метрового туннеля.
В многотиражной газете “Метростроевец” прошел “Круглый стол”. “А могли вы не поехать в опасную зону?” — спросили Леонида Чикмарева, машиниста автокрана.
— В принципе могли. Более того, один москвич выбросил чернобыльскую командировку и не поехал (мы получали командировки до Киева, а там нам выдавали чернобыльские). Кстати, в Киеве же, в отделе кадров мы повстречались с теми, кто только что вернулся с ЧАЭС. И они посоветовали нам не брать с собой собственные вещи. Мы оставили хорошую одежду, фотоаппараты и прочее, поехали в теннисках. Работали все как следует. Не было времени даже попить воды, смена продолжалась пять часов, хотя кабина крана, понятно, закрыта, в ней душно, трудно дышать в респираторе. Но у всех была мысль: скорее, скорее! Бригадир предыдущей смены рассказал, что именно надо делать, где можно ходить и где нельзя, показал место телефона. Проработал я немного, и вдруг кран заглох. Лебедка не идет. Выяснилось, что масляный трубопровод лопнул. И это — часа в два ночи. Решил отремонтировать. Чтобы не валяться под машиной и вытекшем из системы масле, закидал его песком. Затем в темноте, на ощупь обнаружил разрыв. По телефону объяснил, какой нужен шланг, заказал и масло. Подсказал, что видел на дороге такой же брошенный кран “Январец” и посоветовал взять шланг оттуда...
Рассказывает корреспондент еженедельника “Собеседник" Валерий Бадов: “Управляющий трестом “Донецкшахтострой" Е.Б. Новик и главный инженер А.А. Макаров спали по два часа в сутки, дневали и ночевали на проходке, но дело поставили образцово. Каждые три часа сменялись люди под щитом в забое. Те,. кто находился на самом “острие”, у груди забоя, работали, что называется, в мыле, на пределе сил, передавая сменщикам инструмент из рук в руки, берегли минуты. Такую ярость и напор мне прежде приходилось видеть лишь на спасательных работах в угольных шахтах, когда вызволяют людей, оставшихся в завале, в каменном мешке... И ни разу, сколько я там был, ни один человек не задавал вопроса: а сколько, дескать, нам заплатят за эту работу? В рекордные дни забой продвигали на 15 метров и больше. Очевидно, это и был предел человеческих сил...”
Когда начинали прокладывать шахту, радиационный фон у поверхности земли доходил до 3-4 рентгена в час. С углублением в забой фон резко уменьшался. В слое песчаника под основанием четвертого блока радиационный фон был уже ничтожно мал.
В каждой шахтерской бригаде были проходчики, механизаторы, электрослесари, машинисты кранов и бульдозеристы. Руководил операцией штаб Министерства угольной промышленности Украины во главе с министром Н.С. Сургаем. Отвечал за всю проходку В.Ф. Шаталин из Донбасского “Шахтстроя”.