МАГАТЭ приняло также тезис исключительно о виновности персонала.
Я работаю с энергетиками более 20 лет и вижу, что они вообще не любят кого бы то ни было обвинять, даже защищаться: работа трудная, сложная, а кухонные дрязги не интересны, да на них и не остается времени и душевных сил. Они молчали и тогда, когда из прежде престижной отрасли, начиная с 70-х годов, их постепенно по уровню зарплаты опустили ниже коммунальщиков: “Мы осознаем первостепенную значимость своей отрасли, остальное приложится. Разберутся”. Иронически улыбалисъ и — работали.
Эксплуатационники ЧАЭС тоже без колебаний и молча, не тратя времени на поиски виноватых, просто не уехали в эвакуацию, а остались спасать родную станцию и — Человечество.
Не моту забыть позицию бывшего заместителя министра Минэнерго СССР по атомной энергетике Г.А. Шашарина. Разжалованный в рядовые инженеры, он имел право хотя бы по-человечески обидеться. Он не подписал как член Правительственной комиссии обвинение в адрес персонала ЧАЭС. Но когда я попросила его посмотреть часть моей рукописи на предмет выявления неточностей отказался: “Не хочу, чтобы люди подумали, будто я навязываю свое мнение. Пишите, как считаете нужным”.
В ИАЭ, под руководством А.П. Александрова, тоже мгновенно собрались 12 мощных групп ученых, большинство из которых вообще не участвовало в создании РБМК, но осознавало вероятную полезность своих знаний. Создали штаб. Он действовал практически круглосуточно, потому что со станции то и дело требовались расчеты, оценки и пр. Курчатовских ученых можно было увидеть на разрушенном энергоблоке — первопроходцы, они выясняли обстановку. Но я не слышала ни одной жалобы, тем более претензий. Сам Анатолий Петрович воспринимал Чернобыль как наибольшую катастрофу своей судьбы и очень страдал.
“Я знаю только один способ быть в ладах со своей совестью. Этот способ — не уклоняться от страданий”. Антуан де-Сент-Экзюпери.
И сегодня в этом институте можно обратиться за разъяснениями к специалисту любого уровня — никто не отказывается поделиться знаниями и воспоминаниями. Даже те, кто к созданию РБМК имел хоть и не самое прямое, но все-таки отношение и даже сам предъявлял претензии к конструкторам относительно качества и безопасности реактора, но ничего не говорит об этих своих претензиях (я узнала об этом от других людей), однако считает себя виноватым: не настоял, не добился... Повинившуюся голову меч не сечет. ИАЭ — научный руководитель РБМК.
Однажды, когда я была в кабинете теперешнего первого заместителя Курчатовского института Н.Н. Пономарева-Степного, неожиданно зазвонил селекторный аппарат — звонили с Ленинградской АЭС. Кто-то начал рассказывать в деталях, что же конкретно происходит на станции, чтобы Николай Николаевич имел возможность разобраться в ситуации. Перед этим по радио с ужасом в голосе сообщили, что на втором энергоблоке произошла авария. Неплохой бы мог получиться материалец для журналиста... Я была единственным посетителем в кабинете. Именно для меня он включил приемник на полную громкость: мол, оцените ситуацию и Вы. Быстро выяснилось, что ничего особенного (впоследствии аварию действительно оценили по второй категории). Но ведь он этого еще не знал. Такой вот микроклимат у курчатовцев. Такова моральная основа этих ученых: честность, открытость.
Иное дело — конструкторы, вообще работники Научно-исследовательского и конструкторского института энерготехники (НИКИЭТ). Во всех инстанциях и организациях, от многотиражки до ЦК КПСС с первых дней и вот уже почти в течение почти десяти лет НИКИЭТовцы убеждают всех, кто хочет слушать, что во всем виноваты одни операторы. Президент АН СССР, директор ИАЭ А.П. Александров очень удивился в 1993 г., когда я сказала, что в майском докладе 1986 г. говорится лишь о вине операторов и ничего — о конструктивных недостатках: “Ну как же, я им говорил, чтобы включили...” Правда, в следующем, августовском докладе эта позиция уже присутствовала. Оба доклада изложены во всеми уважаемом специализированном журнале “Атомная энергия”. Но в памяти практически всех осталось первое сообщение.
НИКИЭТ выполнил львиную долю всех работ по созданию РБМК. Здесь не привыкли слушать чьи бы то ни было предложения. Мнение самого Доллежаля считалось безупречным. Еще бы! На заре атомной энергетики он заслуженно прославился; физики в шутку, конечно, “в доллежалях” выражали степень реальности и надежности тех или иных предложений коллег. Но мало пройти огонь и воду. Бывает, что самыми труднопреодолимыми оказываются медные трубы — фанфары.