Но вот как вспоминает он через годы ту ночь. “...Уже начали появляться руководители цехов и служб. Я прошу: коротко пробежать по станции, собрать информацию и доложить, мне надо звонить в Киев. Все разбежались, через какое-то время собрались, говорят: произошел какой-то взрыв, а какой — неизвестно, ничего нельзя понять. Я тут же позвонил начальнику главка, говорю, что причины не выяснены, персонал пытается дать воду на охлаждение реактора (в то время нам казалось: самое страшное, что может быть с реактором, — это то, что он останется без воды). Поэтому в любом случае нужно было обеспечить охлаждение его активной зоны. Потом позвонил Первому секретарю обкома партии, затем — министру энергетики. Конечно, началось столпотворение. Меня поразило, что не могли найти главного инженера. Он появился только часа в четыре, привычка была такая — отключать телефон. Начальник цеха дозиметрии получил команду произвести замеры. Оказалось 1000 миллирентген в час. Как выяснилось впоследствии, у наших дозиметристов прибор был такой, что шкала до тысячи... Из области приехал около 11 утра Второй секретарь обкома партии, чуть раньше — заведующий промышленным отделом обкома. “Что делать?” — спрашиваю. — “Готовить информацию”. — “Хорошо”. Секретарь парткома (?!, Л.К.) набросал: “1000 мР/ч” — я подписал. И эта бумага впоследствии оказалась криминальной. Суд посчитал, что я, используя служебное положение, специально занизил уровень радиации и тем ввел в заблуждение руководство области. За это я получил 10 лет. Я объяснял, что дело в приборе. Но меня не слушали...” Он так и не понял свою роль в ту роковую ночь! Сейчас на замечание о работнике, что это — хороший человек, на Чернобыльской АЭС отвечают, что “хороший человек” — не должность. Должности такой нет.
Брюханов-администратор был во многом представителем своего времени — застоя.
Я разговаривала с ним 3-го мая 1986 г. в Чернобыле в здания Правительственной комиссии. Он производил впечатление человека очень страдающего и крайне уставшего. Искренне жалел персонал: “Как же они будут работать на таких “грязных” блоках, готовить их к пуску?” Брюханов был болен. Пятого и шестого мая у него поднялась температура до 40 °С. Но он не сказал об этом начальству и не просил освободить его от работы даже временно, хотя уже был отстранен от должности.
— Вы были ночью на станции?
— Нет, я спал и не слышал. — Он имел ввиду, что не был на станции в момент аварии. Да и зачем? Он ведь не ядерщик. Но его видели на ЧАЭС не позднее трех часов.
— Я с 1952 года работаю в атомной энергетике, — позднее рассказывал мне министр атомной энергетики Н.Ф. Луконин — Будучи директором, всегда знал, когда останавливается блок. Даже проснувшись ночью, звонил на станцию — как дела? А на ЧАЭС у руководства такой системы автоматизма не было. И оно потеряло управление.
Не научили персонал в любое время суток ставить руководство станции в известность и об аварийной ситуации. А приучать к этому должны директор и главный инженер. Они же передоверились заместителю главного инженера, который в этом смысле оказался не воспитателем, а нарушителем дисциплины. Он должен следить за тем, чтобы подчиненные докладывали о малейших нарушениях регламента по инстанциям и записывали о них в журнале. Иначе младшие руководители тоже будут разрешать своим подчиненным скрывать нарушения... Так руководство теряет контроль над станцией. Ошибка должна страховаться на всех уровнях — организационных, морально-психологических, технических... Надо говорить себе: “Помни аварию! Даже ту, которой не было”. Тогда ее не будет.
Говорят, Брюханов еще ночью 26-го, по дороге на станцию, увидев разрушенный энергоблок из окна машины, сказал: “Это — тюрьма”. Он был осужден на 10 лет.