Однажды, еще в сентябре 86-го в селе Залесье, что в двухкилометрах от г. Чернобыля, я встретила деда — приехал посмотреть свой дом, взять зимнюю одежду. Шел он теперь не ухоженной дорожкой, а через бурьян, по черной полыни — чернобылю. Увидел меня, остановился.
— О це — моя хата, — заговорил он по-украински.— Я тут живу… Поправился. — Жив тут... — открыл замок. Покачал головой, глядя на бурьян. Даже веник паутиной зарос в сенях, значит в дом никто не входил. На столе остатки пищи, тоже заросли паутиной, покрылись плесенью, да уж давно и высохли. Жил он в этом доме 86 лет. Здесь женился...
А вот еще. “Моя фамилия Синчук. Я с Припяти, с самого прекрасного города на Земле. Не иссякают наши слезы. Молчание о припятчанах, разбросанных кто куда, давит нас гробовой доской... Как же мы любили свой город. Может, потому, что строили мы его не только руками, но и сердцем. Лелеяли, озеленяли, украшали...”
Нам обоим жить хотелось страстно.
Город мой, прости нам отступление.
Не эвакуировав сердец,
Мы придем и снимем оцепление
И с чела — терновый твой венец!..
...Мы пришли... Но это оцепленье —
Навсегда страдальческий — венец...
Написал эти стихи поэт Владимир Шовкошитный, “выгоревший" в ту ночную смену инженер ЧАЭС.
Лаборант химцеха ЧАЭС Аделия Велюра мечтает:
...Мы возвратимся, пустим турбины
Силу былую вольем в провода
Розами алыми город обнимем,
Чтоб не расстаться уже никогда.
Эти люди сделали все, что было в их силах. Спасти город для нормальной жизни было выше человеческих сил.
— Однажды летом 1986 г. мне захотелось съездить на БТРе в Припять, посмотреть свой бывший дом, — рассказывает Валентина Поденок. — Посмотрела... И нахлынули воспоминания. Вот эти деревья мы 19 апреля постригали на субботнике. Муж через день вернулся из командировки и говорит: “Какая же красивая наша Припять!” А теперь на улицах брошенные, а то и перевернутые коляски, мусор... Как в войну. Увидела на перилах знакомую кошку, позвала. Она дико посмотрела на меня и бросилась по водосточной трубе вверх.
Люди рассказывали, что после эвакуации населения в Припяти стало жутковато находиться: город пуст, вечерами погружается во мрак. В целом микрорайоне, бывает, светятся одно-два окна.!
А вот как описала чувства современников шестнадцатилетняя киевлянка, прежде жительница Припяти Марина Муляр:
Воют на Припяти лодки,
Мокрые морды подняв
И, опираясь на локти,
Пробует воду сосна.
Непонимающим пленкам —
Им все равно, что хранить:
В легких гробах из клеенки
Листья несем хоронить.
Помним о сроках распада,
Верим в устойчивость ген.
В спаленках детского сада
Спор — что такое рентген.
И снова пишет эта девочка:
Лета тысяча девятьсот
Восемьдесят шестого
Зарываясь в крымский песок,
Я читала Толстого.
И хотелось рвануться в бой.
И хотелось вальса и смеха,
И хотелось вернуться домой...
И уже никуда не ехать.
Многие работники станции, управления строительства, монтажных организаций, оставшиеся в Чернобыле ликвидировать последствия аварии, получили квартиры в Киеве. Это считалось относительным везением, но особой радости не принесло. Люди пережили столько, что забыли о формальностях, которые призваны обеспечить благополучие и покой. Оказывается, их прописали по временной схеме. Это ошеломило. Как же так? Уехавшие в эвакуацию давно благоустраивают новое жилье, обживаются на новой работе, понемногу успокаиваются. А те, кто ни минуты о себе не думал, забыл об отдыхе, не вспоминал о медицине, с трудом находил время для встреч с семьей — эти люди, достойные преклонения, достойные наибольших благ, оказались в бытовом отношении в самом худшем положении. Оказывается, они не имеют права назвать свое жилье истинно своим, даже благоустраивать его по своему желанию. Лишились дачных участков — и не смогли получить новые: нет прописки. Взамен списанных в Припяти автомашин получили новые личные машины, но не могли построить гаражи — временная прописка не давала таких прав.
Но не всех киевлян и такой статус чернобыльцев, скажем так, обрадовал. Многие старожилы Киева мечтали о новых квартирах — вот они, только что отстроенные, “с иголочки” микрорайоны. А их пришлось отдать эвакуированным. Большинство киевлян поняло ситуацию сочувственно. Но были и такие (среди них даже один исполкомовский деятель), в ком чужая беда вызвала только злобу. Случалось, били стекла, уродовали двери. Находились родители, запрещавшие играть с “зараженными” сверстниками. И смог же врач ответить Саше Бочарову, секретарю комитета комсомола ЧАЭС на просьбу о медицинской помощи: “Работать вам не хочется, знаю вас, чернобыльцев”. В действительности Бочаров вставлял в своей квартире дверное стекло, выронил, поранил руку, перерезал вены. Руку подлечили, но она болела. А позже рентгеноскопия показала забытый, зашитый врачами кусочек стекла...