Усаживаясь теперь на свое не слишком удобное место, он вспоминал свои прежние ощущения и жалел, что поддался порыву, купил билеты… Но вот запела Кармен — Соколова, и Дыйканбек вздрогнул так сильно, что потом даже поглядел на соседей справа и слева — не заметили? Кажется, нет, все поглощены спектаклем. Поглощен был и он, слушал, застыв на месте и не чувствуя времени.
Он узнал певицу, узнал Нину Бичурину, с которой познакомился студентом много лет назад. Сначала он сам себе не поверил — чепуха, так не бывает… Но нет, то была она, Нина, мечтавшая о консерватории, о сцене… Она изменилась, очень изменилась, но ни годы, превратившие нескладную девочку в красивую женщину, ни артистическое мастерство, приобретенное ею, не скрыли от Дыйканбека правду. Он был уверен, что не ошибся. Нина держалась на сцене естественно, уверенно и легко. Играть роль было для нее то же, что, скажем, для птицы летать, — Дыйканбек ощущал это, и, по-видимому, возникшее у него частное, конкретное, относящееся как будто бы только к Нине ощущение помогло ему наконец принять условность оперного спектакля как особого жанра. Опера перестала раздражать его, он стал часто бывать в театре. Старался не пропускать спектакли, в которых участвовала Соколова. Он не был влюблен в Нину. Как он считал, для него уже давно миновал тот возраст, когда влюбляются скоропалительно и безрассудно. И, кроме того, сама природа его влечения к Нине была иной… Она занимала его, вызывала интерес к себе. Предположим, на твоих глазах посадили в саду молоденькую яблоньку, а спустя несколько лет ты видишь на ней спелые румяные плоды — ведь это интересно, это пробуждает определенную гамму ощущений, настраивает на особый лад. Пускай ненадолго, но все же настраивает, и ты с удовольствием сорвешь с дерева сладкое яблоко. Или встретишь вдруг прекрасного скакуна, которого знал слабым маленьким жеребенком… Невольно захочется подойти, погладить, потрепать коня.
Быть может, аналогии грубоваты, но нечто вроде такого интереса было поначалу и у Дыйканбека к Нине, которую он знал беспечной, веселой девчонкой. Теперь она была известной и любимой артисткой, красивой, талантливой. Ее осыпали цветами, она была на вершине успеха. Такой встретил ее, увидел ее Дыйканбек через много лет.
Его влекла Нинина слава. Он, как ни странно, испытывал чувство личной причастности к этой славе только потому, что когда-то давно был свидетелем того, как Нина мечтала поступить в консерваторию и стать певицей. Иногда после спектакля он стоял на улице и ждал, когда артистка выйдет. Прячась от нее, он смотрел — искал в сегодняшней красивой женщине черты юной девушки, которую знал когда-то. И радовался, если находил. Особенно нравились ему ее темные глаза и русые волосы, густые-густые, тяжелые, пышные. Нина казалось ему такой близкой, а ведь их пути давно разошлись, и для Нины он теперь попросту не существовал. Во всяком случае, Дыйканбек так думал. Чего ради ей помнить старого случайного знакомого?
Однажды он подумал — не подойти ли к ней и, напомнив о старом знакомстве, попросить разрешения написать ее портрет? Нет, это как-то чересчур навязчиво и даже грубо. Нелепым был бы даже самый разговор; здравствуйте, я такой-то, помните ли вы меня, как поживаете, я хочу написать ваш портрет… Он пошел в мастерскую, взял карандаш и по памяти набросал эскиз. Подумал, посмотрел на свой рисунок, перештриховал воротник ее плаща так, чтобы он был поднят… Нина шла, слегка опустив голову и спрятав руки в карманы. Вышло похоже. Дыйканбек сделал второй рисунок на другом листке. Лицо в профиль, спокойное, задумчивое… Дыйканбек улыбнулся и встал — он был доволен своим наброском.
Мало-помалу это вошло у него в привычку: после каждого спектакля, каждой встречи на улице он рисовал все новые и новые Нинины портреты. Так прошло около двух лет, а он все не мог подойти к ней и напомнить о себе. Все это время он много работал над госзаказами, немало дел было и в Союзе художников, а ведь он не просто хотел возобновить знакомство — собирался писать портрет, на это нужно и время, и силы, и та внутренняя определенность замысла, которая рождает вдохновение… И снова случай свел Дыйканбека с Ниной почти что вопреки его желанию.
Однажды в субботу, когда они с женой сидели за чаем, Калемкан вдруг встала и подала ему свежую газету. Дыйканбек взял и на первой странице прочитал указ о присвоении Нине Соколовой звания народной артистки. Он сам удивился себе — от волнения задрожали руки. Чтобы справиться с собой, он несколько раз перечитал указ, медленно сложил газету. После завтрака он ушел, захватив газету с собой. До самого вечера не находил себе места, раза два был у театра… Зайти, спросить Соколову и поздравить ее?.. Нет, неловко. Вечером шла «Кармен», Дыйканбек взял в кассе билеты, позвонил жене. Она сегодня дежурила, как и в тот вечер, когда Дыйканбек впервые пошел в театр. Спросила смеясь: