— Ах, какой хулиган, погляди-ка, что он наделал, как избил бедного Акбая! Ишь зазнался, топчет людей ногами! Ничего, закон на твоей стороне. Пиши заявление, братец. А я доктора позову… — тараторила она, а ей подпевал Аргын:
— Пиши, пиши. Какой прок тебе от того, что ты его убьешь? Надо его посадить, а не самому в тюрьму лезть. Я сам займусь этим делом. Закон есть. Наберись терпения, братец, я отплачу за тебя.
Акбай подробно написал о том, как его избил Дыйканбек, и отдал заявление Аргыну. Домой Акбая не отпустили, Атыргуль добилась, чтобы немедленно приехали врачи, и желанная справка о следах побоев была получена. «Попался!» — ликовал про себя Аргын.
Через несколько дней на президиуме союза разбирали персональное дело Дыйканбека. Выслушав сообщение о необычайном происшествии, члены президиума собирались начать обсуждение, когда в зале заседаний появилась невольная героиня скандала в сопровождении побитого супруга. Все разговоры тотчас смолкли и все взоры обратились к супружеской чете. Женщина шла смело и решительно и, остановившись, прямо обратилась к Аргыну:
— Бессовестный! А ну-ка доказывай все здесь, при людях! Как ты смеешь называть меня любовницей Дыйканбек-агая, какое у тебя на это право, какие доказательства? Да еще натравливаешь этого ненормального! Если вы тут воюете друг с другом, так воюйте без меня. К чему меня-то приплетать да грязью обливать? Ну? Что молчишь? Вот муж пришел со мной, спросите у него. Разве пристойно мужчинам сплетнями заниматься? Вы должны быть образцом для людей, примером! А вы? Иди-ка сюда. — Она потянула мужа за руку. — Расскажи, что он тебе плел?
— Я шел по улице, он меня встретил, говорит, твоя жена любовница Дыйканбека, — монотонно забормотал Акбай, — я поверил, как не поверить уважаемому человеку? Я тогда пошел к Дыйканбеку…
В зале заседаний поднялся шум возмущения. Акбай продолжал:
— Потом они с женой, когда я у них был, велели мне заявление написать. Я и написал. Вот чего натворил, простите меня! — Он повернулся лицом ко всем. — Дыйканбек-агай не виноват, это я виноват перед ним. Где мое заявление? Дайте! — Схватив со стола подвинутую к нему председателем заседания бумажку, Акбай разорвал ее в клочки и побежал к двери.
За ним пошла жена. У самого выхода она остановилась и сказала:
— Как вы можете терпеть у себя такую вонь?
Едва она вышла, посыпались предложения одно другого резче:
— Вывести из состава президиума… Позорит коллектив, исключить его из союза… Одного исключения недостаточно, надо разобраться во всем на правлении, обсудить все подробно…
Скоро в зале остались только Дыйканбек и Аргын.
— Ну, батыр, с какой целью ты все это учинил? — спросил Дыйканбек. — Ведь я ничего, кроме добра, тебе не делал.
Аргын побледнел.
— Глаза бы мои тебя не видели! Ненавижу тебя! Я еще с тобой поквитаюсь. Ненавижу!
— Это твоя единственная идея? Может, ты просто пошел на поводу у собственной благоверной? Зачем ты посылал ее к моей жене? Какая у вас с ней все-таки цель?
— Ты мою благоверную оставь в покое! Она как-никак мать и рожала детей…
— Родить детей — это еще не все, надо их вырастить порядочными людьми.
Дыйканбек понял, что зря затеял этот разговор: ничего из него не выйдет, только злость становится неудержимой. Он замолчал. Аргын, уходя, обернулся и сказал еще раз со всей силой выразительности, на какую был способен:
— Ненавижу!
Айсулу и сын Чалкалмаковых Бакберген ходили в один детский сад. Ребятишки были дружны, пока не рассорились их родители. Калемкан, конечно, ничего не рассказывала девочке, однако сообразительная Айсулу обратила внимание на то, что мать и отец больше не бывают у Чалкалмаковых, а те у них дома. Аргын и Атыргуль вообще не стеснялись при Бакбергене и вовсю ругали родителей Айсулу. Все это скоро принесло определенные результаты: дети спорили, ссорились, обижали друг друга и перестали играть вместе. Однажды за завтраком Бакберген вылил ложку чая в кашу Айсулу. Девочка в ответ намазала ему кашей нос. Вмешалась воспитательница и прекратила шалости, но, когда ребята вставали из-за стола, Бакберген тихонько сказал Айсулу:
— А у твоего папы две жены!
Айсулу в долгу не осталась. Как и все дети, она слушала и слышала не только то, что говорилось именно ей. Обрывки подслушанных взрослых разговоров оседали в детской памяти. Она выпалила: