С того вечера, как Зураке встретилась с Бейше, она перестала ходить по воду на Мураке. Мало того, она вообще старалась не показываться ему на глаза: завидев издали, резко поворачивалась и убегала прочь, скрывалась у себя во дворе. Она стала задумчивой, невеселой и все напевала знакомую мне грустную песню. Однажды я подошел к ней, когда она сидела в саду и пела; Зураке вначале не заметила меня, голова ее склонилась на грудь, а из глаз капали частые слезы. Я остановился перед нею, она вдруг сердито вздернула подбородок, смахнула слезы рукой. «Зачем пришел, уходи!» Я обиделся, повернулся к калитке, она догнала меня, обняла: «Ты сердишься? Ну прости меня! Это я так…» И снова заплакала. Дыхание у нее было горячее, сердце билось частыми, сильными ударами. Мне стало очень жаль Зураке, быть может, эта жалость помогла мне почувствовать и всю силу обжигающей ее душу тоски, и ту борьбу, что происходила в ней сейчас. Мне кажется, я понимал тогда и причину ее состояния, хотя Зураке никогда не спрашивала меня о Бейше. Как-то раз я сам произнес при ней его имя, но девушка, нахмурив брови, сделала вид, будто не слыхала, и тут же заговорила о другом: «Гляди, Джума, теленок-то совсем запутался в веревке…» Вот этого я своим полудетским разумом понять был не в силах — почему она не хочет ни говорить, ни слышать о Бейше. Во всяком случае, я больше не упоминал при ней о нем, чтобы зря не расстраивать. Тайну Зураке знала ее старшая сестра Акмарал; однажды я слышал, как она сердито сказала: «Ты и не думай больше с ним встречаться. Он просто смеется над тобой…»
А надо заметить, что если о ком и говорили в поселке, так это о Бейше, он прямо-таки у всех был на языке. Понятное дело, что и в доме у Зураке велись о нем разговоры; придут к ее матери приятельницы посидеть — и пошло-поехало. Бейше то, Бейше се… Зураке сразу мрачнела, крепко сжимала губы и всячески старалась делать вид, что ее это не занимает. Однажды невестка Коке, заглянувшая к самой Зураке, принялась вовсю расхваливать Бейше. Зураке резко оборвала ее:
— Тебе бы бросить мужа да выйти замуж за такого прекрасного джигита! Воля твоя, никто не держит. Или возьми его в любовники. Какой мужчина устоит, если женщина сама предложит…
Невестка Коке весьма удивилась таким словам, но попыталась обратить все в шутку и деланно засмеялась. Зураке, однако, и не думала шутить:
— Мы пока еще не видали, чтобы он сделал что-нибудь хорошее. В похвалах тоже нужна мера! Я, например, никак не пойму, что вы в нем нашли такого особенного, только хвалите до небес!
И, резко повернувшись, она ушла в дом.
Невестке Коке тоже ничего другого не оставалось, как уйти, что она и сделала, примолвив: «Ненормальная!»
С беспокойством поглядывала на дочь и мать Зураке.
— Зукеш, ты не больна? — ласково спросила она как-то раз.
— Ничего у меня не болит! — ответила Зураке и прикусила нижнюю губу, стараясь удержать слезы.
Не удержала — расплакалась.
— Да что с тобой, родная? — Мать обняла ее, а Зураке спрятала голову у нее на груди и рыдала все сильней.
— И голова горячая! Пойдем, я уложу тебя, побуду с тобой, пойдем…
Она постелила в саду под яблоней одеяло, заставила Зураке прилечь и долго сидела рядом, поглаживая дочери лоб.
Я убежал домой, а вечером, когда снова проходил мимо их двора, Зураке окликнула меня. Она сидела под яблоней, накинув на плечи материнский теплый чапан. Лицо побледнело, осунулось. Девушка притянула меня к себе и шепнула мне в самое ухо:
— Сбегай к Токо, мой хороший! Пускай придет вечером к нашему саду…
К месту их свидания я пробрался заранее и хорошенько спрятался в кустах. Первой пришла Зураке в новом бархатном жилете и села под кривым старым деревом. Сидела и неотрывно смотрела на закат. Немного погодя явился и Токо. В руках он вертел свою неизменную кепку, давно утратившую первоначальный цвет. Одет он был в заплатанную гимнастерку с расстегнутым воротом. Даже не поздоровавшись, он спросил: «Зачем звала-то?» Зураке не отвечала. Токо нерешительно подошел ближе и остановился, опустив голову. Зураке перевела на него взгляд.
— Что ты мне скажешь, Токо?
Токо недоумевал:
— А что мне говорить?
— Ну, например, о чем ты думаешь сейчас?
— Ни о чем не думаю.
— А обо мне? — И в голосе у Зураке ясно слышалась ирония.
— Чего мне о тебе думать-то?
Зураке вздохнула. Оба помолчали. Потом я услыхал сердитый возглас Зураке: