— Давай-ка теперь я попробую.
Все до одного, кто слышал это, подумали, что Бейше шутит. Но лицо у него побледнело, и, когда он подпоясывался, весь вид его выражал внутреннее напряжение и злость.
— Ну давай, давай, чего стоишь-то! — обратился он к Шералы.
Тут поднялись старики. Они уговаривали Бейше не ронять свое достоинство перед всеми, не ввязываться в детскую игру, так они теперь называли борьбу.
— Шералы чуть не втрое здоровее тебя, глянь, какой он толстый — раздавит! Не нужны сейчас эти шутки, давайте лучше сядем спокойно да поедим. Сила и отца не признает, как говорится. Ты худой, щуплый, где тебе с ним равняться. Только унизишь себя, зачем это?
Но Бейше не дал себя уговорить.
— Мы, люди худые да щуплые, вон какого врага победили, аксакалы. И революцию делали не толстые, а худые, и никто с ними не справился. Прошли те времена, когда толстые брали верх.
Шералы, услыхав такие слова, покраснел, надулся и, кажется, готов был живьем проглотить Бейше.
— А ведь это верная поговорка, комсомол-байке, что сила отца не признает! Не обидишься?
Бейше вместо ответа ухватил его за толстые как столб у коновязи запястья. Молодухи и девушки переполошились так, словно Бейше предстояло бороться с каким-нибудь хищным зверем. Зураке уткнулась лицом в плечо Айгюмюш, потом спохватилась и, прикусив палец, повернула голову и стала смотреть на борьбу. Но стоило ей взглянуть на Бейше, как она не выдержала и отвела глаза. Губы ее беззвучно шевелились. Шералы попытался обхватить Бейше, но тот очень ловко и спокойно увернулся. Шералы все же сумел притянуть его к себе за пояс. Зураке закрыла руками лицо и вскрикнула, но никто в пылу азарта не обратил на нее внимания. Противники зорко следили друг за другом, подкарауливая выгодный момент. Вот Шералы снова притянул к себе Бейше, но тот, просунув голову противнику под мышку, вывернул ему руку за спину, неуловимо быстрым движением перекинул его через себя и прижал лопатками к земле. Тяжелый Шералы шмякнулся так крепко, что лежал теперь, не в силах шевельнуться.
Парни сразу зашумели, заговорили, хотели качать Бейше, но он жестом остановил их, подошел к бессмысленно глядящему в небо Шералы и приподнял его под мышки.
— Вставай. Или шибко разбился?
Женщины поздравляли и хвалили Бейше. Шералы с трудом встал на ноги.
— Он учился борьбе, ясное дело. Его не положишь на лопатки, — сказал он.
— Не научились бы мы бороться, не одолели бы врага, — ответил на это Бейше, оправляя гимнастерку. Потом он долго мыл в ручье руки с мылом, словно испачкался обо что-нибудь поганое.
Зураке не сводила с Бейше улыбающихся, счастливых глаз, да и остальные смотрели на него с восхищением; вскоре все окружили достархан, а Шералы один ушел к конюшне. Никто его не окликнул. После ужина косари быстро собрались в дорогу и отправились в село, оставив Шералы на зимовье.
4
На следующий день после возвращения с сенокоса мы узнали, что сосед Чора старик Кыдыгалы выдает замуж свою единственную дочь, семнадцатилетнюю Седеп. Сыновей у старика было трое, а дочка только одна. Жених — единственный сын Куттубая Чаргын, недавно вернувшийся с фронта. Нашенский, стало быть, муракеликский. Он отлично играл на русской мандолине киргизские напевы, любил пошутить и повеселиться, никогда не выходил из себя. Красивое лицо с большими глазами ничуть не портили редкие рябины, оставшиеся после перенесенной когда-то оспы.
В селе многие удивлялись, отчего это свадьба назначена в неподходящее время:
— Чего они спешат, старики-то? Разве можно устраивать свадьбу, пока не убрали урожай? Подождали бы чуть…
Запах свежих горячих боорсоков окутывал дом Кыдыгалы, а во дворе с самого утра толпился народ. Была причина для столь скорой свадьбы, и причина серьезная. Оба свата-старика дружили с детских лет, и дружба эта не омрачалась ничем и никогда. Вскоре после возвращения сына из армии старый Куттубай заболел. Он боялся, что уже не встанет, и послал за Кыдыгалы. «Плохи мои дела, Кыдыке. Не знаю, чем кончится моя болезнь, а самое заветное мое желание пока не исполнилось. Сын, слава богу, вернулся живой-здоровый, дочка твоя уже взрослая, хотелось бы мне отпраздновать их свадьбу поскорей. Может, и придется тогда отведать чаю из рук молодухи…» Кыдыгалы, нимало не задумываясь, дал согласие.
Итак, рано утром родственники и друзья Куттубая, как велит обычай, явились в дом невесты. Во дворе кипели самовары, а мы, ребятишки, до вечера крутились поблизости, распираемые любопытством. Я вообще впервые в жизни видел такую большую, богатую свадьбу. В нашем колхозе то была первая свадьба после войны. К вечеру во двор Кыдыгалы потянулась молодежь, которая рада была возможности собраться вместе и вдоволь повеселиться. Ни на кого не смея глаз поднять, шли застенчивые девушки; с веселыми, оживленными лицами шагали джигиты; смело выступали молодухи, и у каждой на лице написано было сознание своей привлекательности. Молодежь, за годы войны отвыкшая от праздничного платья, нынче принарядилась.