— Чего ты бежишь? Обычай не знаешь? Пускай поцелует, не дури-ка!
Несмотря на уговоры Айгюмюш, несмотря на всеобщее неодобрение, Зураке не соглашалась.
— Ну и не надо! — Токо повернулся и отошел к джигитам.
— С кем же она целуется, если с женихом целоваться не хочет! — выкрикнул Шералы, который только нынче к вечеру вернулся с гор.
— Это мое дело! Тебя не касается! — смело и резко ответила ему Зураке, а когда Шералы повернулся к ней, намереваясь еще что-то сказать, его тут же остановила Айгюмюш:
— Замолчи, Шералы, не то заставлю тебя и тут кетменем поработать. Не порти людям праздник, веди себя как следует. А Токо, если он на девушку обиделся, может уходить. Это лучше, чем неприличные песни где не надо петь! Кто правила не знает, тому на игры ходить нечего!
Прерванная игра возобновилась. Айгюмюш, легкая, словно бабочка, ни минуты не стояла на месте. То шепталась о чем-то с джигитами, то крутилась среди девушек. Один за другим выходили петь парни, с надеждой смотрели на них молодухи. Безмятежно сияла летняя ночь, вздрагивали от порывов легкого ветра чуткие листья тополей, а с поля доносился запах отцветающего клевера. Где-то неподалеку послышался топот копыт, фыркнула лошадь. Никто не обратил на это внимания — все были увлечены игрой. И только когда всадник подъехал совсем близко, встрепенулась Айгюмюш:
— Кто это там? Ай, да это наш комсомол! Откуда он взялся, с неба, что ли, упал? Поглядите-ка на него!
— Привет, — поздоровался Бейше. — У вас, я вижу, веселье от души.
Кто-то из ребят хотел было подержать ему стремя, но Айгюмюш не позволила.
— Хватит и того, что мы его ждем с самого утра, — заявила она. — Пускай прощения просит, тогда только примем у него коня.
— Если я виноват, прошу у вас прощения, джене! Но, быть может, вы сначала объясните мне, в чем мой грех?
Бейше хотел соскочить на землю, но Айгюмюш ухватила коня за повод.
— Разве это не грех заставить людей столько времени вас дожидаться? Кое-кто, можно сказать, чахнет от тоски… Чтобы искупить вину, ты должен спеть нам, не сходя с коня, а потом выбрать красавицу себе по сердцу и поцеловать ее в алые губки, вот так-то, комсомол! Хотим послушать твой голос, не гордись, не отказывайся!
Бейше не стал упираться. Он положил на луку седла левую руку, слегка откинулся назад и запел. Он знал много песен и пел хорошо. На этот раз в голосе у него было что-то особенно проникновенное, глубокое чувство звучало в каждой ноте, в каждом слове… Его слушали молча, и даже сама ночь, казалось, внимала мелодии. Он кончил, спрыгнул наконец на землю, подошел к девушкам и поцеловал в голову Зураке, которая все время глядела на него как зачарованная, но едва он к ней приблизился, опустила лицо. Поцелуй этот словно разбудил всех, молодежь оживилась, зашумела; Айгюмюш благодарила Бейше:
— Дорогой ты мой комсомол! Счастья тебе и удачи больше всех на свете! Ты настоящий джигит — и работать и веселиться умеешь. Своей песней ты всех наших красавиц заворожил… Дай бог, чтобы девушкам доставались мужья, похожие на тебя. Многие мужчины не умеют согреть женское сердце, не знают, какое оно нежное, как оно страдает от грубости, как откликается на добро и ласку. Мы, женщины, благодарны мужчинам за каждое теплое слово. Нелегко зажечь женское сердце, не всякому, кто себя называет мужчиной, это доступно, — Айгюмюш, повернув голову, посмотрела на джигитов.
Но Бейше, кажется, не слушал ее. Он бросил мне поводья иноходца.
— К траве его не подпускай, только расседлай и привяжи к столбу… Я из района ехал очень быстро, пускай обсохнет, передохнет, а рано утром я его сам попасу.
Я взобрался в седло. Когда проезжал мимо качелей, услыхал злой голос Шералы:
— Сразу видно, начальство! Ишь, чужую невесту целует… А она-то хороша, тебе не позволила, а ему пожалуйста. Что ты на это скажешь, Токо-байке?