— Лжете! Лжете вы все! Бейше, сыночек, иди в дом, иди, родной, поешь, попей…
Голос ее звучал все тише, невнятнее, глаза остановились и без всякого выражения глядели куда-то вдаль.
Тойбала отирала слезы концом головного платка.
— Разума лишилась от горя, бедная!
Улкан-апа теперь уже не слышала плача и причитаний; никого не узнавая, бродила она по двору и то бранилась негромко, то звала Бейше. Ее не трогали.
Человек скоро привыкает к горю. Так и я — только что плакал, охваченный отчаянием и тоской, а через некоторое время уже равнодушно слушал, как плачут другие. Я носил с канала воду, принимал коней у тех, кто подъезжал верхом ко двору Чора, и мог даже улыбнуться чьим-нибудь словам. Время от времени сознание того, что Бейше нет, что он умер, вновь охватывало меня, и я принимался ругать себя: хожу, будто ничего не случилось…
Хоронить Бейше должны были на третий день после полудня. Накануне вечером я и сам не заметил, как подошел к дому Зураке.
— Братец! — услыхал я слабый, какой-то незнакомый голос и остановился, вздрогнув от неожиданности.
Зураке была повязана черным платком. Бледная, с глубоко запавшими глазами, она не плакала. Сжав руки, долго молчала, потом спросила:
— Завтра хоронить будут?
И, не дождавшись ответа, снова:
— Ты его лицо видел?
Я постоял с нею рядом. Потом она, будто очнувшись, слегка подтолкнула меня:
— Иди, мой хороший!
На похороны собралось все наше село, приехали работники из райцентра. Друзья Бейше произносили над могилой слова прощания. До Зураке никому не было дела, никто о ней и не вспомнил. Не думали о том, что Бейше любил ее, не заботились о ее будущем. Покорная обычаю, она не смела даже зайти в тот дом, где лежало тело, не смела попрощаться с умершим.
Вечером после похорон мать послала меня встретить с пастбища корову. Я шел мимо кладбища, обернулся взглянуть на свежую могилу того, в чью смерть все еще отказывалось верить мое сердце. Взглянул и вздрогнул от страха. На могиле кто-то был. Я и сам не знаю, чего испугался, и хотел убежать, но тут до меня донесся негромкий плач. Медленно двинулся я к могиле и скоро разглядел фигуру женщины в длинном черном платье. То была Зураке. Она сидела и плакала навзрыд, пальцы правой руки машинально перебирали землю на могиле. Я подошел совсем близко. Зураке узнала меня не глядя. Притянула к себе.
— Братец милый, что мне делать? Куда я теперь? Бейше, любимый мой, как же ты оставил меня, почему я не умерла вместе с тобой?
Мы долго плакали вдвоем. Плакали, прижавшись друг к другу, до тех пор, пока не услыхали сердитый женский голос. Сестра Зураке Акмарал пришла сюда за ней.
— Бесстыжая! С каким лицом ты явилась на чужую могилу? Подумала бы, что люди-то скажут. Что он, муж тебе? Стыдись! Ты всю нашу семью опозоришь, если будешь так себя вести. Кто он тебе, чтобы ты тут по нем плакала-разливалась? Ты ведь как-никак девушка. Иди сию минуту домой!
Зураке покорно встала. Только теперь Акмарал заметила меня.
— А ты кто такой? Пошел прочь!
Она толкнула меня в плечо, схватила Зураке за руку и потащила за собой к дороге.
Я украдкой пошел за ними и скоро понял, куда ведет Зураке ее сестра. Возле дома одного из их родственников стояла мать Зураке и в нетерпении глядела в сторону кладбища. Повозка, запряженная парой коней, была наготове. Зураке ввели в дом, но скоро она снова вышла на улицу, одетая совсем по-другому — в цветастое платье и новое пальто. Она и Акмарал сели в повозку, и через несколько минут на дороге не видно было ни повозки, ни коней, ни провожающих. Улица опустела, все стихло.
Буренка наша паслась там, где я ее бросил, когда свернул на кладбище. Я погнал корову домой. Сердце ныло, мне казалось, что жить теперь будет совсем неинтересно, безрадостно, и от этого хотелось плакать. Но я не заплакал. Небо было безоблачно, и на нем, как в тот вечер, когда впервые встретились Бейше и Зураке, светился изогнутый серп молодого месяца. И мне почему-то сделалось легче, в сердце ожила надежда…
Вскоре после отъезда Зураке уехала к себе на родину и ее мать. Акмарал, как мы слышали, просватала Зураке за одного немолодого уже человека в село Толек. Потом я не имел известий о Зураке.
Через неделю после похорон Бейше судили Шералы и его сообщников, а еще через год погибла Улкан-апа, утонула в Мураке во время паводка. В селе считали, что смерть была для нее избавлением, потому что разум к ней так и не вернулся. Чор пережил жену лет на семь. Старики похоронены рядом с могилой сына. Кстати, последние годы жизни Чора заслуживают особого повествования…