Внимательно слушавший старика Дыйканбек удивился:
— Как же без удобрения? Земля истощится, не будет давать урожай. Это вроде вразрез с нынешней агротехникой.
Но Шорук не отступал:
— Ты послушай, Дыйканбек, сынок… Я тебе на это вот что отвечу. С одной стороны, все правильно, и конь устает, если ездить на нем не слезая. Землю грабить нельзя, мы знаем. Только бахчевые земли по-другому удобряют. Видел ты там, пониже, клевер? Гектаров сорок его, и клеверу этому года четыре. Осенью мы его распашем, а новый посеем там, где теперь дыни. Дыни будем сажать на распаханном после клевера поле. Корни у клевера еще не застарелые, пахать легко. Если правильно вести дело, клевер землю не испортит, и вспашка почву не разрушит. Когда наши акчульские дыни попадают на базар в Токмак, то к тем, большим, никто и подойти не хочет.
Они взгромоздились на арбу и поехали к Арпа-Тектиру. Солнце пекло во всю силу. Примолкнувший на время Шорук собрал вожжи, легко, как молоденький, спрыгнул с арбы и жестом пригласил сойти на землю своего спутника. Дыйканбек следом за Шоруком поднялся на невысокий холм. У травы на холме стебли стали жесткими, листья свернулись и пожухли от жары. Кузнечики прыгали из-под ног во все стороны. Скользнула в нору большая черно-пестрая змея, и Дыйканбек вздрогнул. Шорук остановился возле змеиной норы и заговорил как ни в чем не бывало:
— Ежели ты землю уважаешь и любишь, должен знать ее тайны. Только тогда она тебе воздаст сторицей за труды. Твой отец именно так относился к земле. В Сары-Узен-Чу земля благословенная, так говорили старики. Весной воткни в нее сухой прут — он зацветет! Но тому, кто роется в ней, ничего не понимая, она не даст ничего. Вон видишь, русло старого арыка? Ниже этого русла хорошо удаются дыни, а попробуй-ка посеять их выше, не получишь урожая. Зато можешь там сажать свеклу, картошку, сеять пшеницу, кукурузу… Еще повыше хорошее место для яблонь, особенно для апорта. Там, можно сказать, и родился этот сорт, там яблоки такие — не оторвешься. Сочные, душистые… Я знаю, апорт во многих других местах выращивают, но яблок с таким, как здесь, вкусом и запахом нигде нет. А яблоки не такие уж большие, кто не знает, и внимания не обратит. Так что долина вроде одна, а участки-то разные, у каждого клочка земли свои секреты, свои качества. В этом все дело…
Домой они вернулись на четвертый день к вечеру.
Дыйканбек прожил у Шорука до тех пор, как поспели дыни. Он бывал у свекловодов, ездил на сенокос, сделал немало этюдов. В селе к нему привыкли. Он написал портреты Шорука и Аруке, чем окончательно покорил жителей села. На его работу приходили посмотреть даже старики и старухи, причем случалось, что какая-нибудь любящая бабушка начинала просить, чтобы он сделал портрет милого сердцу внука. Дыйканбек не помнил такого прилива энергии, работал, не замечая времени, и Аруке порой упрекала его:
— Ты бы отдохнул хоть немного, милый. Смотреть на тебя и то устанешь. Ты живешь как в пустыне, никого не замечаешь вокруг себя.
Дыйканбек убирал краски, подходил к Аруке и нежно целовал ее в глаза. Она угощала его чем-нибудь вкусным, ею самой приготовленным, а потом они вместе шли гулять. Портреты Аруке и Шорука Дыйканбек писал с любовью, но в глубине души считал их незаконченными, думал во Фрунзе еще поработать над ними. Аруке ее портрет не нравился. Она говорила со своим привычным капризным кокетством:
— Я тебе кажусь самой обыкновенной девушкой, правда?.. Ошибаетесь, дорогой господин художник! Вы, кажется, не замечаете, что ваша невеста прекрасна, недаром же за ней увивалось такое количество поклонников!.. Нет уж, ты, пожалуйста, напиши меня очень красивой, без единого недостатка, чтобы кто глянул, так и ахнул от восторга.
— Красивое лицо само по себе ничего не стоит, — поддразнивал ее Дыйканбек. — Показать душу человека, прекрасное сердце — вот задача для настоящего художника. Я не случайно дал твоему портрету название «Дочь колхозника». Погоди, приедем в город, напишу другой под названием «Студентка». Изображу тебя белой лебедью с длинной тонкой шеей…