Но вот и дыни поспели. Однажды в жаркий полдень Шорук, сидя в тени у шалаша возле ящичка с шорным инструментом, чинил порванную подпругу. Поднял от работы голову, прислушался.
— Дикие пчелы с гор летят. Значит, ангелейки поспевают, дети мои. Ну-ка сходите, гляньте.
Аруке давно ждала этих слов. Сорвалась с места, бегом побежала по бахче. Дыйканбек увидел, что вокруг столба-коновязи и в самом деле вьются пчелы. Аруке скоро вернулась с желтой, чуть побольше кулака, душистой дынькой. Шорук вымыл руки и присел на невысокую деревянную скамеечку. Молитвенно пошептал губами, как это обычно делают, собираясь резать барашка, достал из ножен на поясе нож и разрезал дыню. Откусил от тоненького ломтя и зажмурил глаза от удовольствия.
— Ах хороша-а! Дней через пять столько их поспеет, только успевай убирать… Ну пробуйте.
Пока они ели на диво сладкую дыню, Шорук начал запрягать арбу.
— Вы нынче вечером из дому не уходите, — наказал он Аруке. — Кому-нибудь надо двор караулить, а то мы с матерью в Быстровку уезжаем. У свата Кармыша старуха померла, завтра похороны.
— Так и ехали бы завтра, — посоветовала Аруке.
— Нельзя! Позор нам, если не проведем над телом покойницы ночь. Это неуважение к свату. А на бахчу я другого сторожа пришлю.
Шорук сел на арбу и уехал. К вечеру вернулись домой и Аруке с Дыйканбеком. Стояло полнолуние. Аруке в этот день была какая-то невеселая, задумчивая. По дороге домой молчала. Дыйканбек лежал уже в постели, когда она подошла к нему и поцеловала в губы.
— Спокойной ночи, — сказала, улыбнувшись таинственно, и ушла к себе.
Лунный свет заливал комнату. Дыйканбек не мог уснуть, как ни старался. За окном шумели от ветра верхушки тополей; слышно было, как стукаются оземь сбитые с ветвей яблоки. Фыркала и вздыхала привязанная во дворе сытая корова. Донесся откуда-то от соседей плач младенца и почти тотчас стих.
Дыйканбеку было жарко, неудобно, он отбросил одеяло и лег ничком. Вдруг он услыхал в комнате Аруке легкие шаги, потом звук открываемой форточки — девушке тоже было душно. У Дыйканбека гулко заколотилось сердце, он не в силах был поднять пылающую голову, лежал, как придавленный тяжким грузом. Дверь отворилась, дрожащий голосок Аруке спросил:
— Ты не спишь?
Не дождавшись ответа, она подошла к нему. Дыйканбек теперь и не почувствовал, как очутился на ногах. Ни о чем не спрашивая, не говоря ни слова, он обнял Аруке, а она прижалась к нему так крепко, словно боялась, что без этого не сможет переступить черту, отделяющую их от той близости, к которой ведет мужчину и женщину взаимная любовь…
Наступила полночь, прокричал петух. Лунный свет добрался до кровати. Аруке отвела рукой с лица пряди растрепавшихся волос, тяжело вздохнула и закрыла глаза. Дыйканбек прикоснулся губами к ее губам. Оба молчали. Он чувствовал во всем теле неодолимую истому, а в душе вину перед Аруке. Хотел сказать ей что-нибудь нежное, успокаивающее и не мог. Усилием воли заставил себя приподняться, привлек к себе девушку, но она отстранилась. Удивленный, он смотрел на нее виновато и жалобно, а она вдруг расплакалась бурно, взахлеб. Аруке сама ждала и жаждала того часа, который перенесет ее из мира девичества в мир иной, сложный, полный трудностей и загадок, порой неразрешимых и мучительных. И теперь она плакала, изливая в слезах и сожаление об утраченной беззаботности девичьих лет, и любовь свою, и страх перед будущим. Успокоилась она не скоро. Потом они с Дыйканбеком вышли на улицу, умылись ледяной водой из арыка и, вернувшись в дом, уже не спали до рассвета. Грустное настроение Аруке исчезло. Солнце уже взошло, когда она вдруг уснула крепко и спала долго. Дыйканбек сам выгнал корову в стадо.
Поспевали дыни, и чем больше их было на бахче, тем быстрее росло уважение к Шоруку. Возле его шалаша весь день крутился народ, и только и слышно было — Шоке да Шоке. Но его ни похвалами, ни лестью, ни показным почтением не проймешь. Невозмутимый и сдержанный, как всегда, он ходил по бахче, выбирал большую спелую дыню, осторожно срывал ее и нес к шалашу: «Угощайтесь!»
Любители дынь начинали с еще большим усердием хвалить бахчевника, а он и в ус не дул, будто и не о нем речь.
Не похвалам он радовался и не ими гордился — гордился трудом своим. Когда от дыни оставались одни корочки, приносил еще:
— Ешьте досыта, а чтобы домой унести, это уж извините. Дыни колхозные. Идите в правление, пусть вам выпишут, тогда и возьмете из амбара. Я и самому председателю скажу то же самое, мне все едино.