Односельчане давно изучили нрав старика и не обижаются на него. Поглаживая набитые животы, расходятся не спеша по домам или по делам — кому куда.
Небо сияло неомраченной синевой. Сорванные спелые дыни — маленькие ангелейки и огромные, словно в сетку одетые зимние дыни — золотисто-зеленоватыми грудами лежали на земле. Убирать урожай Шорук не доверял никому. Все сам и днем и ночью. Словно птицелов на перепелку, он долго посматривал на очередную доспевающую красавицу и, когда с точностью убеждался, что пора, доставал нож и одним ловким ударом перерубал плетешок, а дыню тотчас относил на берег арыка. Помощники только перетаскивали срезанные им дыни к шалашу. И горе тому, кто, нарушив заведенный стариком порядок, попытался бы хозяйничать на бахче сам. Шорук первым делом разругает его на чем свет стоит, а потом прогонит с бахчи. Уж больше этот человек к шалашу подойти не посмеет. Во время перевозки дынь в амбар Шорук удваивал бдительность. Опять-таки сам взвешивал дыни на весах, установленных рядом с шалашом, и делал в старом растрепанном блокноте одному ему понятные заметки. Шорук неграмотен, но в заметках своих никогда и ни за что не ошибается. Колхозные кладовщики прекрасно знали, что спорить с ним бессмысленно. Потачки он им не давал и любил повторять поговорку: «Кто на весах жульничает, тот в черепаху превратится».
Во время уборки урожая Дыйканбек, можно сказать, дневал и ночевал на бахче. Аруке была тут же, готовила отцу и Дыйканбеку горячую еду. Иногда оставалась ночевать в шалаше. Дыйканбек делал этюд за этюдом, помогал перетаскивать дыни. Весело ему, радостно было все это чудесное время. На всех его натюрмортах сияли дыни. Он теперь хорошо знал их сорта и разновидности. Он изображал их при дневном свете, в сумерках и лунной ночью. И Шорук ничуть этому не удивлялся, наоборот, хвалил его и даже согласился, чтобы художник изобразил его самого возле груды дынь. Однажды рано утром, когда солнечные лучи только-только брызнули из-за горизонта, Дыйканбек начал писать Аруке на том же фоне. Всю эту ночь шел дождь, перестал только к рассвету. Таяли на западе темные обрывки ночных туч, солнце поднималось все выше; от земли, смоченной дождем, валил пар, запах свежей влаги наполнял всю округу. Шорук до отказа нагрузил дынями устланную свежим клевером арбу и собирался ехать в поселок. В это время, шурша колесами по траве, подъехала серая «Волга», за рулем которой сидел незнакомый Дыйканбеку джигит. Машина остановилась возле шалаша. То ли от ночного дождя, то ли оттого, что хозяин перед поездкой вымыл ее, «Волга» сверкала как зеркало. Джигит широко распахнул дверцу, вышел и не спеша двинулся к шалашу, еще издали начав говорить:
— Ассалам алейкум, старик! Мы к вам в гости, а вас-то и нет, убежали от нас… Что же это такое? Ну, как у вас дела? Мы прибыли ночью, на бахчу к вам в темноте ехать не решились. А тут еще дождь как из ведра. Где это видано, чтобы в августе месяце этакий ливень! Мне показалось, что и гром гремел.
Джигит пригладил растопыренными пальцами волосы, все той же солидной походкой приблизился к Шоруку и поздоровался с ним за руку, потом окинул одобрительным взглядом стоявшую рядом с Дыйканбеком Аруке, спросил не без игривости: «Ну как поживает наша большая дочка?» Дыйканбека, который держал в руке кисть, незнакомец попросту не заметил. Сплюнул сквозь зубы, достал длинную папиросу, картинно закурил, похлопал свободной правой рукой Шорука по плечу и бесцеремонно уселся на скамейку возле шалаша. На вид хозяину «Волги» было лет около тридцати, но он уже здорово раздобрел. Дыйканбеку этот холеный незнакомец сразу не понравился: грубый, самодовольный голос, наглые взгляды, бросаемые на Аруке… Кстати, где она? Тоже глазеет на этого хлыща, как он на нее? Дыйканбек ощутил вспышку ревности. Но Аруке, оказывается, ушла в шалаш. Успокоившись, Дыйканбек решил не обращать на гостя внимания и продолжать работу. Но скоро обнаружил, что тычет кистью куда и как попало. Рука, державшая кисть, дрожала; мысли путались. Ему трудно было стоять на одном месте, он злился на себя за то, что не в силах выдержать роль равнодушного. Настоящий мужчина должен сохранять хладнокровие и выдержку при любых обстоятельствах… Аруке, однако, покраснела, когда увидела этого типа. Значит, была с ним знакома раньше. Точно, была. Ревность полыхала в Дыйканбеке жарким пламенем. Он бросил этюд и зашагал к ближнему холму. Решил посидеть немного на вершине. В пылу ревности он забыл, конечно, о том, что бурьян на холме вымок. Раскисшие от воды репьи и всякая труха липли к одежде, но Дыйканбек не замечал этого. Он чуть ли не бежал вверх по склону и перевел дыхание, только добравшись до вершины. Отсюда окрестность была как на ладони. Солнце пригревало, однако со стороны Кегета дул леденистый ветерок. За ночь на вершинах Ала-Тоо выпал снег. Дыйканбек сел на высохший под лучами солнца камень и попытался взять себя в руки. Чего он так разозлился, собственно говоря? Даже стыдно теперь. Кто ему зло причинил? И в чем виновата Аруке? Теперь, когда он опомнился и справился с собой, он понял, что вел себя грубо и глупо. Если Аруке заметила его поступок… это ужасно! Нет, теперь сам бог не помешает им любить друг друга, у бога не хватит на это могущества. После той ночи они связаны навсегда, судьбы их неразделимы.