— Нет, одному действительно тяжело будет. Дети — это дети. Дни летом длинные, вы с ребятами измучаетесь. Спасибо, Дыйканбек, во мы, конечно, дадим вам в помощь кого-то из воспитателей.
Директор так и сделал — выделил Дыйканбеку помощника. Помощником, вернее, помощницей, оказалась Айна. То ли директор нарочно назначил именно ее, то ли она, давно уже украдкой поглядывавшая на Абдиева, сама захотела этого, неясно; так или иначе, Айна с Дыйканбеком работали в лагере вместе.
В тот год весна в Чуйской долине была теплая и дождливая. Ярко зеленела трава под лучами ясного солнца, а в траве повсюду — и на крутых склонах, и в ложбинах — огнем горели тюльпаны. Не успели отцвести они, как вспыхнули красным пожаром горные маки. На пестро-благоуханный ковер травы и цветов падала по ночам крупная, как горох, роса. Едва покажется из-за гор солнце, повеет утренний ветер, роса посыплется наземь, точно бусы с оборванной нитки. Но и на земле настигают ее солнечные лучи и подымают вверх легким и редким туманом. Вместе с этим туманом взлетают над травой бабочки — яркокрылые, похожие на лепестки цветов. За речкой в зеленом ивняке протяжно кричит кукушка. Потянет с гор прохладный ветерок, и темное маленькое облако — как говорится, с потник величиной — вдруг разразится дождем. Сияет солнце, а тяжелые светлые капли с шумом ударяют о широкие листья коровяка и конского щавеля. Внезапно начавшийся дождь так же внезапно и кончается, а над зелеными предгорьями Кара-Тоо вспыхивает радуга. Яркие полосы ее крутой арки приводят в восторг ребятишек — и совсем маленьких, и постарше. С веселыми криками бегут они в ту сторону подержаться за «ведьмину коновязь», как называют радугу киргизы. Но радугу не догонишь: сколько ни беги за ней, она все дальше, пока не исчезнет совсем. Так начинается сказка. Так интереснее жить.
Немного погодя все вокруг вновь изменяет свой вид. Сначала на самой высокой вершине Кара-Тоо, Берик-Таше, появляется белое облако. Оно одно-единственное, больше нет на всем синем-синем небе. Солнце так и заливает лучами задремавший, разнеженный теплом мир. Но старожилы знают, что к чему, и говорят: «На Берик-Таше облако. Будет дождь». И принимают все меры, чтобы уберечься от ливня. Кто раньше не жил в Чуйской долине, даже и внимания не обратит на это чепуховое облачко. Однако стоит солнцу склониться к закату, откуда ни возьмись наползают темные тучи, замирает ветер, лес дышит влагой и тишиной — умолкли птицы, попряталось все живое. Голуби жмутся к домам, укрываются под выступами крыш. Первые редкие капли гулко ударяют по железным листам кровли, а через минуту небо точно раскалывается — так резко и оглушительно гремит гром. В окнах дребезжат стекла, и, кажется, сама земля содрогается от удара. Ливень идет стеной. По ущельям и ложбинам Кара-Тоо несутся бурные потоки. Чу потемнела от грязи. Молния сверкает за молнией, почти непрерывно следуют один за другим громовые раскаты небывалой силы, а дождь все льет как из ведра.
В такую погоду сидишь дома и радуешься, что не попал под ливень. Искренне сочувствуешь тем, кому не довелось вовремя укрыться от грозы. Вспомнится, как однажды ты сам, еще мальчишкой, пас корову и насквозь промок под таким вот дождем. Замерз до того, что дома поскорее завернулся в отцовский тулуп и лег. Мать подошла, приподняла воротник тулупа, заглянула тебе в лицо, а ты притворился, будто спишь. Когда вспоминаешь об этом, отчего-то хочется плакать. И, уж конечно, думаешь со стесненным сердцем о том, как часто не слушался матери, огорчал ее; ругаешь себя и чувствуешь виноватым не перед одной только матерью, а перед целым светом… Струйки воды на оконном стекле напоминают о материнских слезах, на душе тревожно и неспокойно. Бедная мама, потоки дождевой холодной воды со всех сторон омывают серый покосившийся камень на твоей могиле; вода проникает и в могилу, но ты не чувствуешь ее, как не чувствуешь, впрочем, и солнечного тепла, ты, когда-то такая молодая, красивая, с мягкими, точно шелк, длинными косами. Для тебя больше нет ничего на свете; ни грозы, ни заботы земные не разбудят тебя. Умерло сердце, которое полно было любви ко мне… Спи, милая моя, ласковая мама. Ты не совсем ушла из этого мира. Засыхает плодовое дерево, но прорастают молодые деревца из упавших на землю семян… Всячески должны мы чтить женщин, благодаря которым не прекращается род наш. И пускай сгорит дом у того, кто заставляет женщину страдать и проливать слезы, пускай не ведает счастья и покоя тот, кто не сумеет простить женщине ее ошибку…
Так размышлял Дыйканбек, сидя у окна, и глаза у него были влажными. Думал он, конечно, и об Аруке и желал ей счастья.